12 шедевров современной православой мысли

Святые Отцы создали православное мышление; можно вспомнить русскую религиозную философию, актуализировавшую православную мысль в XIX — нач. XX в. А что сейчас? Может ли Православие донести свою истину в современному философском контексте? Может, и еще как!

«Красота Бесконечного. Эстетика христианской истины» американца Дэвида Харта — шедевр современной православной мысли. Если вы вдруг ничего не читали по православному богословию, почитайте эту книгу, хотя бы потому, что она нереально хорошо написана, чудеснейший красивейший текст, настоящая литература. В плане философии: нет лучшего доказательства, что у Православия есть философия, и философия гениальная. Лучшего источника, чтобы узнать, во что верят православные, православную догматику, как по мне, чем «Красота Бесконечного», — нет.

Центральная и большая часть книги посвящена изложению православной догматики: Троица, Творение, Спасение, Эсхатон (на основе Григория Нисского, Блаженного Августина и др. авторитетов Древней Церкви, но в современном философском и богословском контексте). Первая и последняя части суть полемика против постмодернистской мысли, изложение христианских истин в современных философских, социальных и т. д. условиях.



«Бог после метафизики. Богословская эстетика» американского архимандрита Джона Пантелеимона Мануссакиса — подлинный шедевр современной православной мысли. Мануссакис в русле феноменологической традиции (Мариона прежде всего) хочет ответить на вопрос «как возможно явление Бога?». Для этого он вводит свою «редукцию» — «обратную интенциональность» — главное слово не «Я», а «МЕНЯ» — субъект есть в смысле «меня любят», «на меня смотрят» — отношения (любви, прежде всего) первичней субъекта. На таком фундаменте Мануссакис показывает, как Бог является зрению, слуху и осязанию.



«Личность и эрос» — вероятно, главная книга «живого классика» богословия грека Х. Яннараса. Здесь развертываются главные идеи Яннараса: онтология Хайдеггера как основа философствования, возвращение к святоотеческой мысли, личность как то, в чем «есть» бытие и эрос как способ существования личности.

Сам Яннарас формулирует: «В этой книге я попытался рационально и систематически показать, как греческая философская мысль ранне- и средневизантийской эпох отвечает на вопрошание онтологии. В исследуемой конкретной философской традиции ответы на онтологический вопрос в конечном счете сконцентрированы в двух основных терминах: личность и эрос. Для греческой философской мысли ранне- и среднехристианского периодов отправным пунктом для приближения к подлинному бытию служит реальность личности; а способ этого приближения, делающий личность доступной познанию, есть эрос».



«Бытие как общение. Исследование о личности и Церкви» — главная книга греческого митрополита Иоанна (Зизиуласа), вероятно, самого большого богослова нашего времени. 

«Бытие Бога есть относительное бытие; без концепции общения было бы невозможно говорить о бытии Бога. Тавтология «Бог есть Бог» ничего не говорит об онтологии, как логическое утверждение А=А является мертвой логикой и, следовательно, отрицанием бытия, которое есть жизнь. Было бы немыслимо говорить об «одном Боге», не говоря о Боге, Который является «общением», то есть о Святой Троице. Пресвятая Троица является изначальной онтологической концепцией, а не понятием, которое добавляется к божественной сущности или, скорее, которое следует за этим».



«Внутреннее Царство» — сборник статей британского епископа Каллиста (Уэра). Название очерков, составивших «Внутренне Царство», показывает многообразие тем, поднятых еп. Каллистом, и в своей совокупности рисует довольно точный портрет православной духовности: богословие молитвы, смысл удивления, идеал непрерывнной молитвы в восточном монашестве, семя Церкви: мученичество как всеобщее призвания, юродивый как пророк и апостол, время: темница или путь к свободе, смеем ли мы надеяться на спасение всех и пр.



«Истоки» французского богослова Оливье Клемана — безусловно, одна из лучших православных книг последнего времени. Основа книги — мастерски подобранные и блестяще откомментированные цитаты из творений Святых Отцов Церкви.

Трудно посоветовать лучшее (и по доступности, и по глубине, и по охвату) введение в богословие Святых Отцов, да и вообще в православие. Но «Истоки» Оливье Клемана — книга не только для новоначальных, она для всех, кто пытается думать. Во всяком случае, многие высказывания Отцов, приводимых Клеманом в «Истоках», как минимум удивят: необычной перспективой, постановкой проблем. Клеман же осторожно, но не теряя планки, поставленной Отцами, поможет современному читателю проникнуть в смысл того, чему учили Отцы.



«Православие» французского богослова Павла Евдокимова — классическая книга «парижской школы богословия». Книга представляет собой введение в православное богословие, синтез современной православной мысли: история православия, учение о человеке, Церкви, богослужении, о последних временах.

«В глубине, за завесой природного, скрывается или дьявольская мука – пожар неутоленного желания быть равным Богу, – или тоска образа, ищущего свой Божественный архетип – эрос архетипных условий райского существования. Итак, вовсе не разум находит Бога, но разум может найти и узнать себя в Боге. После грехопадения более не существует имманентной дороги. Только от Бога исходят, бросаются и погружаются в Него. Вот почему христианский разум никогда не развивается внутри какой-то системы мышления, а это развитие происходит в реальной полноте исторического существования, возведенного до уровня “места Бога”, Его богоявления. И глубинный смысл таинств состоит именно в том, чтобы продолжать видимое присутствие исторического Христа. Если каждый мистик есть прежде всего аскет, то это потому, что он никогда не является существом абстрактным, мечтателем, погруженным во всю конкретность “горних” и “дольних” бездн этого мира».



«Тайна Пресвятой Троицы. Очерк догматического богословия». Учение о Троице — есть собственно «богословие» как его понимали Святые Отцы. Если «догматическая система» желает быть православной, она должна быть «тринитарной», начинаться и кончаться Троицей. Именно такова «Тайна Пресвятой Троицы» французского богослова протопресвитера Бориса Бобринского, плод его многолетних исследований и размышлений, преподавания в Парижском Свято-Сергиевском богословском институте.

Бобринский в своей книге расскажет о Троице в «теологическом» и «икономическом» плане, об Откровении Троицы в Новом Завете, о тринитаризме в литургической жизни в Церкви (Троица и Крещение, Троица и Евхаристия), о том, как развивалась триадология от первых лет Церкви до наших дней (святоотеческое учение о Троице), о Троице в связи с апофатикой и катафатикой. Отдельная глава посвящена спору о филиокве.



Сергей Хоружий — наверное, главный из ныне живущих российских мыслителей, основатель «синергийной антропологии», философской тематизации исихазма, попытке выстроить антропологию на основе исихазма, причем в контексте современной эпохи, контексте постклассической философии. Сам этот жест уже интересен: антропология Хоружего «постмодернистская» в смысле сознательного отказа от парадигм модерна, и при этом основывается на средневековых мысли и практике. Из многочисленных трудов Хоружего выделим «К феноменологии аскезы»:

«Два текста, представленные в книге, решают начальные задачи современной рецепции исихазма, руководимой двумя очерченными идеями. “Аналитический словарь”, первый текст, преследует скромные цели. Максимально используя собственную речь Традиции, он попросту представляет основной материал исихастской антропологии в едином, упорядоченном расположении, следующем его смыслу и содержанию: представляет как цельный, единонаправленный антропологический процесс (“Духовный Процесс”), восходящий к трансформации человеческой природы — обожению, причем не эволюционным, не телеологичным и не “естественным” путем, а “сверхъестественно”, благодатно и свободно — в особой установке синергии. Вслед за тем, второй текст (будем его кратко называть «Органон») выполняет посредствующие и переходные функции, рассматривая методологические проблемы, что возникают, когда мы делаем исихастский опыт предметом или даже истоком какого-либо дисциплинарного дискурса, ближайшим образом — философского или психологического».



Протодиакон Андрей Кураев, миссионер всея Руси, тоже своего рода постмодернист, Жижек от Православия: глубокие философские и богословские вещи в контейнере из шуток, андекдотов, комментариев к массовой культуре, ссылок на авторов разных традиций и эпох, быстрых скачков мысли от темы к теме и пр.

«Дары и анафемы» — книга, как и всегда у о. Андрея Кураева, отличается доступностью, но и огромным охватом и глубиной тем. Что христианство принесло в мир? В чем его уникальность? Зачем оно современному человеку? В чем его отличие от других религий? «Дары и анафемы» Кураева действительно очень богата и темами, и фактическим материалом, и глубокими мыслями. Просто проиллюстрируем ее название. «Дары» — разве не огромный дар человечеству религия, запретившая человеческие жертвоприношения (которые до сих пор практикуются, в том числе и буддистами, — один из очевидных примеров абсурдности утверждения, что «все религии учат любви»). «Анафема» — этот же пример: собственно, анафема человеческим жертвоприношениям и есть один из величайших даров христианства.



«Зона opus posth, или Рождение новой реальности» Владимира Мартынова — одно из самых значимых высказываний о положении современного мира, нашей ситуации «пост…» и «смерти…». Будучи композитором и музыковедом, Мартынов тщательно прослеживает историю музыки от средневековья до постминимализма, схватывая ее в нетривиальных культурологических концепциях. Музыка, однако, — только пример всей истории западного (христианского), то есть «современного человечества». Ситуация «конца», в котором оказалось современное человечество, — и это одна из самых блестящих мыслей Мартынова — не означает какого-либо пессимизма. Конец обещает начало: если история модерна — постепенной десакрализации — заканчивается «смертью Бога», и мы живем «пост» — после этой «смерти», то — как минимум — эта ситуация, во-первых, новая (немодерная, то есть не несущая десакрализации), а во-вторых, она носит явно религиозный характер. Сейчас «после конца», а значит, перед началом неизвестного нового, мы обретаем невиданную ранее прозрачность и невиданные ранее возможности — прозрачность сквозной «христианскости» нашей истории и нашего теперешнего положения и возможностей — конечно, религиозных, — в терминологии Мартынова возможности нового сакрального пространства.



«Узнай себя» — книга великого философа Владимира Бибихина, состоящая в первой своей половине из курса лекций, во второй — из дневниковых записей.

«Магазин, вот образ вашей религии. Вы приходите и покупаете высшие блага за человеческие, которые у вас есть, — немного преданности, немного усердия, немного отрешенности. Но оставление мира не значит завистливое гляденье на витрины из пустоты собственной бедности. Оставить мир не так просто. Всё не в счет, если ты не намерен выкупить весь мир обратно своим золотом. 

Оставить мир — невозможная задача, а вы ее решаете как возможную. И по мере «оставления мира» населяете сердце завистью, злобой, похотью, расслабленностью. Крашеные гробы, похоронившие себя под благодушием. Вы хотели искусственно добыть благую душу, получайте же пустоту. Превратности мира показались вам слишком тяжелы, вы решили, что где‑то вам припасен другой виноград; вы отдали рай, сказав, что рая на земле нет, чтобы уберечь себя от тревоги и муки, от ужаса возможной ошибки различения. Поистине, вместо золота мира вы взяли слюду. Фрейд был неправ, назвав вашу веру иллюзией; иллюзорный блеск — трагический удел мира, а ваш удел — плоская добровольная слепота».

Подписывайтесь на канал Предание.ру в Telegram, чтобы не пропускать интересные новости и статьи!

Присоединяйтесь к нам на канале Яндекс.Дзен!

Автор статьи:
Владимир Шалларь

Редактор медиатеки «Предание.Ру»

12 шедевров русской религиозной мысли

Русская религиозная мысль — уникальный феномен мировой культуры. Мысль свободная, своеобразная, художественно прекрасная, глубокая в своей сути, современная, не боящаяся современности, берущаяся за самые смелые вопросы — от атеизма до секса, не прячущаяся в богословском гетто, истинно христианская — и главное, живущая целым «кустом», не будучи делом одного человека (как Паскаль или Кьеркегор), а проявившаяся в десятках людей — это действительно уникальный феномен, сравнимый разве только с русской литературой (не зря они шли рука об руку, часто до растворения друг в друге). Давайте посмотрим главные его образчики.

Чаадаев — может быть, первый по-настоящему великий русский философ, писавший, впрочем, по-французски. Сам он называл себя «христианским философом».

Судьба философии Чаадаева, «официального сумасшедшего Империи», странна. «Философические письма», главный труд Чаадаева, не был прочитан: напечатано было всего одно Письмо (из восьми): царская Россия видела в Письмах оскорбление себе. Советская власть не печатала Чаадаева из-за его религиозности. Прочитаны ли Письма сегодня?

При этом Чаадаев — отец русской философии. Первое Письмо вызвало настоящий тектонический сдвиг в русском обществе: Россия проснулась. С трудом понимают масштаб Чаадаева: вся последующая русская мысль (не до наших ли дней) суть просто развитие его мысли. Раскол западников и славянофилов есть раскол его мысли. Западники взяли у него собственно идею Запада как своего рода единственной «настоящей» культуры, идею прогресса, но отбросили чаадаевское христианство. Славянофилы взяли у Чаадаева его веру во Христа, но отгородились от Запада. Борьба двух партий происходила на сцене, подаренной Чаадаевым. Обе партии отвечали на вызов Чаадаева: Россия вне истории, а надо быть в истории, строить Царство Божье: этот вызов будет по-разному реализован: Россия и есть последний оплот Царства; нет, России надо войти в семейство Европы; да, Россия вне истории — и в этом ее исторический шанс, ее история — впереди; мы будем строить Царство, но без Бога. Так, история России последних двух веков может быть понята как комментарий к чаадаевским письмам. Чаадаев, обвиняя Россию в неисторичности, в безмирности, вводит ее в историю и мир.

Однако добавим снова: Письма прочитаны толком не были. Слишком скоро царь объявляет философа безумцем, слишком скоро славянофилы обиделись за Россию, слишком скоро западники обратились к Западу, и — как оказалось, слишком суетно — и сколь кроваво Россия станет одним из главных сюжетов новейшей истории. Строгая ясная мысль Чаадаева потерялась за вызванным ей взрывом.

Чаадаев — христианский философ. Он строит христианскую философию истории. Сказать «Россия вне истории» — то же самое, что «Россия вне христианства», ибо христианство — настоящая история. Но почему? «По плодам их узнаете их». Евангелие — не слова, а программа действий. Евангелием надо жить, или: следует евангелизировать жизнь. Действенно ли христианство? Вошло ли оно в действительность? Исполняется ли воля Божья? Накормлены ли голодные? Исцелены ли больные? Нашел ли странник приют? Навестили ли заключенного? Вот критерии Страшного суда. Вот что следует делать. Исполнение этой «программы Христа» и есть настоящая история (а не череда царьков и войн). Быть в истории: исполнить Евангелие, чтоб оно было не словом, а делом. Вот задача.

Или иначе: социальная природа христианства. Христиане — не одиночки, а община. Церковь — новое общество новых людей, общество, построенное из любви. Евангелие должно дать общественные плоды (этой социальной обеспокоенностью Чаадаева будет проникнута вся русская культура и история). «Приблизилось Царство Божье»

А в России тем временем — крепостное право. Большинство народа («христианского народа») сведено к скоту властями («христианскими властями»). Это просто значит, что Евангелие не исполнено. Это значит, что Россия в историю не вошла. Вот вызов Чаадаева: евангелизировать действительность; в частности — русскую.



Мысль Чаадаева с его заветом евангелизировать социальную действительность распалась на западничество и славянофильство. Воссоединилась эта мысль — на новом уровне — у Владимира Соловьева, «христианского западника». «Оправдание добра»— многие считают эту книгу лучшей у Соловьева. Действительно, она заслуживает такой оценки: одна из самых продуманных этических систем в мировой философии, блестящая защита добра, добра подлинного, действенного, не личного только, но и социального.

«Оправдание добра» имеет три раздела. В первом Соловьев разбирает общие основания нравственности, исходя от человеческой природы. Проявление Добра «вниз» — стыд, как знак не зла, но внеположности человека природе. Добро «по горизонтали» — жалость. Добро «вверх» — благоговение, ощущение того, что выше человека. Из этих общих построений Соловьев строит систему добродетелей и разбивает ложные этические принципы. Во втором разделе «Оправдания добра» Соловьев разбирает этику «с точки зрения Бога»: безусловность, единство и действительность нравственности. Наконец, в третьем, завершающем разделе «Оправдания добра» Соловьев рассматривает этику в историческом и общественном измерении: личность и общество, национальный вопрос, правосудие, экономика, право, война и т. п.



Николай Федоров — выдающийся русский мыслитель, один из самых «странных» представителей русской культуры: аскет, принципиально не продававший своих трудов, всю жизнь проработавший библиотекарем, «святой» — как думали многие; собеседник Достоевского, Толстого, Соловьева, существенно на них повлиявший. Никто, пожалуй, так радикально, так дерзновенно — или «глупо», если угодно, как Федоров, не восприняли задачу ввести Евангелие в жизнь. Главной темой Федорова, его мукой была трагедия человеческой разъединенности. «Словами», проповедями ее не победишь. Нужно «общее дело», которое объединит человечество. Предел разъединения — смерть, а именно — смерть всех отцов, ведь сыновья живут за счет смерти отца (эта мысль сближает Федорова с Фрейдом). «Общее дело», таким образом, должно заключаться в воскрешении всех отцов — опять же не как «грезы», а как конкретного действия: силами наукотехники должно воскресить всех мертвых. «Общее дело» — богословие прямого действия, христианство не как «греза», а как «проект». Техника как средство всеобщего воскресения, Апокалипсис через технику — вряд ли можно придать технике больший богословский статус. «Философией общего дела» назвали тексты Федорова его ученики (сам он не печатался и отвергал идею авторского права).

Разумеется, всё это многим кажется бредом. Ответим на это, что делом философии является все же мышление, постановка вопросов, довольно часто в форме мифа (Платон — чтобы далеко не ходить). Заслуга Федорова состоит в самой постановке вопроса отношений христианства и техники, в частности — эсхатологии и техники, христианства как дела, действия, действительности, задачи, проекта, а не болтовни. С этим связана нравственная роль науки в современном обществе: общество грешно и наука как часть общества — служит греху; отсюда задача нравственной перестройки общества, обращения сил науки на «регуляцию природы», превращение «орудий разрушения» в «орудия созидания». Вообще Федоров затрагивал множество разных тем: христианский Бог — не одиночка, а Троица, социальность — аспект Божества, христианское богословие требует определенной социальности — братства по образу Троицы; Федоров — ярый противник авторских прав и весьма современен здесь; и т. д. и т. д.



Николай Бердяев — великий русский философ, столп русского религиозного возрождения, один из главных свидетелей Православия на Западе. Начинал как марксист, всегда оставался левым социальным мыслителем (все та же задача проведения Евангелия в жизнь). Один из основоположников экзистенциализма и персонализма. В центре бердяевской мысли, раненной злом мира, но никогда не теряющей эсхатологическую надежду и устремленность, стоят Бог, человек и свобода в их неразрывной связи. Человеческая личность, погруженная в пучину обыденности, пошлости, зла, насилия, рвется к Богу в творческом порыве и только так обретает свободу. Его книги совсем не «академичны», их отличает экспрессионизм, пламенный, эмоциональный, крайне личный и заинтересованный тон.

«О рабстве и свободе человека. Опыт персоналистической философии» — одна из главных книг Бердяева, «самая радикальная, самая духовно революционная из моих книг», как характеризует сам философ. Рабство и свобода — можно сказать, что Бердяев ни о чем больше, в общем-то, и не писал. Рабство: бессмыслица, пошлость, насилие, государство, необходимость, силы мира сего, порабощающие человека. Свобода — суть и цель человеческой жизни, суть мировой драмы, суть Благой Вести.

Бердяев в «Самопознании» характеризует книгу «О рабстве и свободе человека» как одну из «наиболее значительных», «очень крайнюю, и это соответствует крайности моей мысли и острой конфликтности моего духовного типа»; в ней «некоторые основные мои мысли выражены с наибольшей остротой».



Священник Сергий Булгаков — тоже начинавший как марксист (и был известен как марксистский политэконом), экономист, социальный философ, метафизик, богослов.

«Свет невечерний. Созерцания и умозрения» — одна из центральных книг русской религиозной философии, вершина философского периода творчества Булгакова, следующие за «Светом невечерним» будут носить уже богословский характер. Первая часть «Света невечернего» посвящена вопросу «как возможна религия как таковая?» — блестящий, точный, в кантовском духе анализ феномена религии. На этом философском фундаменте через свой личный опыт обращения (и это принципиальный ход — без личного опыта религия немыслима, Бог открывается только личности, а не «рассуждению») Булгаков строит свою систему: Божественное Ничто (апофатическое богословие), мир (космология) и человек (антропология).

 

 



Священник Павел Флоренский — один из лидеров русского религиозного Ренессанса, да и всей современной православной мысли. Богослов, философ, поэт, культуролог, искусствовед, математик, изобретатель — всего и не перечислишь.

Флоренского кто-то очень метко назвал «русским Леонардо». Действительно, универсализм, эстетизм, платонизм Флоренского в удивительно ярком единстве, его интерес к природе, наукам, всемирный размах его мысли — все это типичные черты Возрождения (которое, по иронии, Флоренский принципиально отвергал). Сюда же относится «дилетантизм» Флоренского: его лингвистических анализов, «его науки», где химия переходит в алхимию, астрономия в астрологию, где ботаника лишь повод для размышлений о «горнем», — всё это родовые признаки итальянского Ренессанса. Та же любовь к древности и негодование по отношению к современности, перевес риторики над диалектикой, склонность к «эзотеризму». Этот «дилетантизм» (разбросанность, эскизность) Возрождения, который свойственен и Флоренскому, хорошо объяснил Бибихин: Возрождению рисовались слишком большие перспективы, чтобы заниматься «деталями». Они проектировали Европу: строить ее будут другие поколения. Так же и Флоренский проектировал новый дом для православной культуры, намечал подходы и цели: строить этот новый дом должны мы.

Мысль Флоренского в плане сопоставлений интересна не только своим тождеством с Ренессансом. Флоренский своим интересом к личности (экзистенции), укорененности в Троице (бытии), интересом к языку («язык — дом бытия»), отказом от наукообразности просвещенческой философии и ее острой критикой (деструкция философской традиции), самим своим письмом (постмодерн) предвосхитил основные линии философии XX в.

Но нам Флоренский интересен, прежде всего, своей концептуализацией православной веры. Удивительное богатство литургического наследия Церкви, святоотеческого богословия, свидетельств аскетики и мистики, с учетом всего массива современной культуры, преобразуется Флоренским в небывалый синтез. Со времен Византии мысль Церкви не была столь смелой и свободной.

«Столп и утверждение истины» — центральная книга Флоренского и во многом всего русского религиозного возрождения. «Столп и утверждение истины» — гениальная попытка тематизации основных истин христианской веры. Принципиальна поэтому форма, избранная Флоренским, — письма Другу. Только в опыте, личном обращении, в ситуации встречи возможно говорить о Боге.

«Столп и утверждение истины» можно разделить на две части. Первая рисует ситуацию человека перед отсутствием истины, поиска ума опоры себе. Твердой истины не оказывается, все плывет. Флоренский рисует ад сомнения, мышеловку ума, вечное кружение в пустоте. Только скачком ум может прийти к Троице — скачком безумной веры. Если истина есть, то она — Троица. Пожалуй, это главное достижение книги: постановка тринитарного мышления в основу философии. Действительно, если философия хочет быть православной, то в основе своей она должна иметь немыслимую бездну Троицы (вот, кстати, подлинное следование святоотеческому богословию). Для описания такого мышления Флоренский вводит термин «антиномия», которому суждено будет сыграть определяющую роль в христианской философии. Антиномическое мышление — мышление в противоречии, мышление, не «снимающее» конкретность, реальность в абстракции, твердо держащиеся того, что есть — несхватываемого бытия. Таким образом Флоренский наметил магистральный путь православной мысли в XX веке: скажем, Харт или Зизиулас не будут повторять ни тезисов, ни доказательств Флоренского, но вот эти тринитаризм и антиномизм мышления останутся.

Вторая часть «Столпа и утверждения истины», утвердившись в безопорности Триличной Истины, раскрывают первопонятия христианской философии: Триединство, антиномия, грех, геенна, Творение, София, любовь, дружба, ревность (как видите, своеобразная подборка). Розанов справедливо называл «Столп и утверждение истины» «густой книгой». Можно не соглашаться с аргументацией или самими мыслями Флоренского, но «Столп и утверждение истины» не может не поражать исключительным богатством материала (не говоря про литературное совершенство). Математика и лингвистика, литургические богатства Церкви и писания Св. Отцов, философы — древние и современные, художественная литература — это и многое другое вошло в ткань «Столпа и утверждения истины» Флоренского.



Василий Розанов — вероятно, самый парадоксальный, самый смелый и безусловно самый литературно одаренный философ Русского Ренессанса. Розанова качало от полного антихристианства (и сложно найти другого столь антихристианского философа) до проникновенной молитвенной, подлинно христианской прозы. Главное: Розанов — крайне глубокий мыслитель христианского влияния на культуру (на современную сексуальность, семью, политику и пр.), а на глубине — несмотря на всю свою внешнюю суетливость и «скандальность» — тихая спокойная благодарственная мысль перед Богом.

Главный жанр Розанова — «листья», короткие зарисовки на самые разные темы, «что в голову придет». «Листва» — книга, где мы собрали все произведения Розанова, написанные в стиле «опавших листьев» (афоризмов, дневниковых записей).

«Ты не прошла мимо мира, девушка… о, кротчайшая из кротких… Ты испуганным и искристым глазком смотрела на него. Задумчиво смотрела… Любяще смотрела… И запевала песню… И заплетала в косу ленту… И сердце стучало. И ты томилась и ждала. И шли в мире богатые и знатные. И говорили речи. Учили и учились. И все было так красиво. И ты смотрела на эту красоту. Ты не была завистлива. И тебе хотелось подойти и пристать к чему–нибудь. Твое сердце ко всему приставало. И ты хотела бы петь в хоре. Но никто тебя не заметил, и песен твоих не взяли. И вот ты стоишь у колонны. Не пойду и я с миром. Не хочу. Я лучше останусь с тобой. Вот я возьму твои руки и буду стоять. И когда мир кончится, я все буду стоять с тобою и никогда не уйду. Знаешь ли ты, девушка, что это — «мир проходит», а — не «мы проходим». И мир пройдет и прошел уже. А мы с тобой будем вечно стоять. Потому что справедливость с нами. А мир воистину несправедлив».



Лев Шестов — великий русский философ, один из основных представителей (и основателей) экзистенциализма. Его называют «антифилософом»: главной стремлением Шестова было вырваться из пут сознания, считающее, что оно — основание мира, из схем и абстракций разума, закрывающих реальность. Борьба с «самоочевидностями» — очевидностью смерти, страдания, того, что мир навязывает человеку. Для него они воплощались в рационализме и гуманистической морали. Он не мог идти по основной магистрали философии, чтобы снова не впутаться в дискурс мира сего: он выбирает формы афоризма и комментария. Главное для Шестова — выбраться из плена иллюзий «общеобязательных суждений» — к Богу. Поэтому он выбирает объектом своей философии опыт людей, стоявших перед Господом: Достоевский, Паскаль, Ницше, Кьеркегор. Шестов захвачен стихией Писания: особенно пророками и ап. Павлом. Именно Библия, бросающая вызов миру, с ее воплем к Богу и ответом Бога на него — главное свидетельство того, что «самоочевидности» — страшная иллюзия, обман.

Трудно сказать, какая книга у него главная — другие сказали бы «Апофеоз беспочвенности» или «Афины и Иерусалим», а мы выберем одну из ранних, где блестящий литературный дар и основные, самые радикальный темы Шестова представлены во всей красе — «Достоевский и Ницше». Достоевского и Ницше часто сравнивают. Это и понятно: какими бы разными ни были их пути, оба не боялись дойти до края, посмотреть в бездну. А это всегда значит: приблизиться к Богу. «Смерть Бога», провозглашенная Ницше, по очень многим толкованиям (Шестова в том числе) — была смертью новоевропейского Бога — Бога гуманистической морали, удобного Бога системы, Бога философии — «нравственного и метафизического Бога», а не Бога Писания и Церкви. Достоевский шел по этому же пути (когда, например, говорил, что выберет Христа, а не истину — то есть Живого Бога, а не метафизическое суждение).



«О Началах. Опыт христианской метафизики» — центральная книга Карсавина, где он дает основу своей системы. Заглавие, совпадающее с заглавием главного труда Оригена, помогает понять характер книги. Карсавин всегда хотел развивать свою философию в позднеантичной и средневековой традиции, откуда и постоянная стилизация карсавинских текстов под Средневековье. Но традиция, которую имеет в виду Карсавин, — скорее не магистральный путь христианского богословия, а его маргинальные ветви — христианский гностицизм Александрийцев, свободное философствование Григория Нисского и Максима Исповедника, продолжатели этой традиции на Западе — Кузанец, Беме. По существу же «О началах» Карсавина — вариант философии всеединства. Здесь Карсавин выдвигает свою концепцию творения — третий путь между пантеизмом и дуализмом Творца и твари. Бог творит все из ничего, но тем самым сам акт творения есть проявление Бога в ином: Бог, творящий все из ничего, Сам есть Всё. Карсавин защищает рациональную основу веры и богопознания: мистика, как он считает, никоим образом не есть иррационализм или агностицизм. Карсавин в «Началах» последовательно разбирает природу религиозного акта, достоверность боговедения и веру как основу знания, всеединство твари, Истину, Всеблагость и совершенное Триединство Творца судьбы творения, страдание, смерть и грех, природу зла, Боговоплощение и приснодевство Марии, чудо, таинства и Церковь.



«Непостижимое. Онтологическое введение в философию религии» — главная книга Франка, шедевр религиозной философии. Гениальная концептуализация апофатического Боговедения. Целостная система христианской философии: гносеология, антропология, онтология, богословие. И главное — Непостижимое не как черная дыра, а — полнота реальности, то, что превыше знания, что ближе к нам, чем мы сами, то, что дает бытие сущему, само не являясь бытием.

Франк медленно, «кропотливо» (так и хочется сказать: «по-немецки»; Франк — один из немногих русских философов, вполне освоивших классическую школу философии) постигает «непостижимое» на разных «уровнях». Непостижимое вписано в малейшую складку реальности.

Интересны историко-философские параллели. Франк осознанно следует святоотеческому богословию в его апофатической традиции и его западной трансляции в лице Николая Кузанского. Очевидно преемство с русской философией, школой всеединства. «Техника» остается «немецкой» (классического периода). Тождество мистики и рациональности — вечная основа философии, разорванное лишь в Новое время. Бросается в глаза родство с основными течениями западной философии: поворотом к экзистенции, диалогу как фундаментальной категории. Исход из экзистенции при приоритете онтологического интереса (причем бытие не понимается как сущее, оно — не-сущее) делает философию Франка принципиально тождественной философии Хайдеггера. Все эти влияния, осознанные и неосознанные, совпадения предстают в «Непостижимом» в удивительно цельном, продуманном и самобытном синтезе.



«Смысл жизни» — главная книга Евгения Трубецкого, одна из центральных в русской философии. «Смысл жизни» вобрал всё лучшее в мысли Трубецкого: искание истины, рациональный путь к Богу, отточенность и четкость формулировок, ясность построений, живое, горячее, художественное письмо.

Трубецкой мыслит в двух важных контекстах: контексте человеческой экзистенции перед лицом мировой бессмыслицы и контексте историческом — начала XX века, крушения гуманистической цивилизации Запада: «Внешним поводом настоящего труда являются мучительные переживания мировой бессмыслицы, достигшие в наши дни необычайного напряжения. […] Потребность ответить на вопрос о смысле жизни в такие эпохи чувствуется сильнее, чем когда-либо. Да и самый ответ при этих условиях приобретает ту выпуклость и рельефность, которая возможна только в дни определенного, резкого выявления мировых противоположностей. Где — глубочайшая скорбь, там и высшая духовная радость. Чем мучительнее ощущение царствующей кругом бессмыслицы, тем ярче и прекраснее видение того безусловного смысла, который составляет разрешение мировой трагедии».



«Диалектика мифа» — одна из центральных работ Лосева. Последняя в его «восьмикнижии», она и стала причиной его ареста. «Диалектика мифа» представляет собой попытку дать дефиницию понятию «миф», но разрастается в целую философскую систему.

Вообще говоря, можно спросить, верна ли собственно лосевская дефиниция мифа. Не своей дефиницией мифа важна эта книга. «Диалектика мифа» важна прежде всего некоторыми своими действительно тонкими различениями, крайне интересными рассуждениями. Кроме того, читатель встретит ряд блестящих с литературной точки зрения мест. Это знаменитый «агон» с Розановым, «анализ» семиотики готического храма, рассуждение о цветах (в смысле цветах спектра), о восприятии Неба как Чаши (кто скажет, имеет ли этот выпад против астрономии философское значение? Однако он без сомнения прекрасен и «что-то ловит»), потрясающее описание «мифа ньютоновской вселенной», анализ чуда, зарисовки космоса — рельефного, объемного, фигурного. «Диалектика мифа» Лосева производит странное впечатление, однако прочитать ее стоит.

Подписывайтесь на канал Предание.ру в Telegram, чтобы не пропускать интересные новости и статьи!

Присоединяйтесь к нам на канале Яндекс.Дзен!

Автор статьи:
Владимир Шалларь

Редактор медиатеки «Предание.Ру»

Роль православных философов в истории России — Касьяновский Дом

Впервые православная философия получила широкое развитие в Византии в связи с борьбой за утверждение восточной разновидности христианства и обоснование основополагающих принципов вероучения. Значимые представители православной философии — Иоанн Дамаскин (675–753), патриарх Фотий (ок. 820–891) опирались на патристику, платоновско-аристотелевскую традицию и мистику ареопагитиков. Иоанн Дамаскин разработал систему доказательств истинности христологических догматов и сформулировал основополагающие установки схоластики. В последующие века в византийской философии усиливаются мистические и иррационалистические тенденции. Православная философия Византии оказала большое влияние на все православные церкви, в том числе и на русскую. В XIV–XVI вв. на Руси популярными были произведения каппадокийцев — Василия Великого (ок. 330–379), Григория Нисского (ок. 335 – ок. 394), Григория Назианского (ок. 330–390) и исихастов (от греч hecycha — покой, молчание, отрешенность).

Благодаря торговым связям языческой Руси с христианской Византией еще в 840-е гг. произошли первые знакомства русских людей с христианством. Многие русские купцы, приезжавшие в то время на Восток, считали себя христианами. Несмотря на то, что крещение Руси произошло значительно позже, уже при князе Игоре (912−945), на торговой площади Киева высилась соборная церковь Ильи Пророка. А в 957 году, по преданию, во время путешествия в Византию княгиня Ольга (945−957) приняла в Константинополе крещение от самого патриарха. Принятие христианства давало возможность приобщиться к высокой культуре Византии, приобщиться народу к письменности и богатой христианской литературе, переводимой уже на славянский язык. Кроме того, христианство как мировая религия представляло в то время и большую политическую силу.

После крещения киевлян Владимир ревностно распространяет христианство на Руси. По свидетельству «Повести временных лет», он «начал строить в городах церкви и назначать попов, и людей стали приводить к крещению по всем городам и селам». Принятие Русью христианства было выдающимся событием в истории России и способствовало бурному развитию культуры. Повсеместно строились прекрасные храмы, украшенные фресками, иконами, мозаиками. Христианство пришло на Русь как религия, тесно связанная с книгой, что позволило бурному распространению в Древней Руси грамотности и просвещения народа.

В 1988 году торжественно отмечалось 1000-летие Крещения Руси. На праздновании патриарх Московский и всея Руси Пимен сказал: «Христианство было тем руслом, по которому потекла в Древнерусскую землю культура самой развитой цивилизации того времени — Византии. Эта культура пала на благодатную почву. В Киевской Руси получила быстрое развитие письменность, начала создаваться национальная литература. Древнерусское государство встало на один уровень с государствами Западной Европы, а во многом и превзошло их, оно прочно вошло в сферу жизни всемирной».

Российский философ Н.М. Чуринов в своей книге «Совершенство и свобода» пишет: «Древние философы Руси доказывали, что православие — это тот социальный институт, в котором может и должно формироваться добродетельное сообщество, добродетельный социум, который называется народом. Не случайно понятие „народ” в значении социума, трудами своими задающего социальный прогресс, возникло на Руси, пожалуй, впервые в Европе, поскольку, во-первых, для древнерусского общества дело социального прогресса было не предметом теории, а предметом созидательной практики, в том числе практики отражения агрессий, практики восстановления народного хозяйства после многочисленных нашествий и интервенций; во-вторых, древнерусские философы неплохо знали античную диалектику и теорию развития Аристотеля, у них были несравненные византийские учителя; в-третьих, от своих учителей древнерусские философы усвоили, что понятие аристократия происходит от восходящей к Анаксагору идеи власти лучших (aristos — лучший, cratos — власть), делом, своей добродетелью доказывающих то, что они есть лучшие. Лучшие, по Аристотелю, состязаются в своей добродетели» [2, С. 278].

В конце XVIII — начале XIX вв. в православной философии формируется направление, которое получило название академическая философия, общие принципы которой разрабатывались профессорами философских кафедр Московской духовной академии, это Ф.А. Голубинский, В.Д. Кудрявцев-Платонов, В.И. Несмелов и другие. Общей задачей православной философии ее представители считали формирование христианского мировоззрения посредством согласования важнейших догматических представлений с различными способами познания божественной сущности. Задачей православной философии считалось также изучение особенностей самого религиозного миросозерцания.

Особенное внимание следует уделить философу-мистику, богослову и поэту В.С. Соловьеву (1853–1900). Он предпринял попытку создать всеобъемлющее христианское мировоззрение на базе обновления религии. Исходным принципом его философской концепции явилось учение о всеединстве. В онтологическом аспекте всеединство выступает как трехипостасный Бог, определяющий начало всякого бытия. Абсолютной формой всеединства становится вечная божественная идея, или София, содержащаяся в божественном Логосе. В качестве универсального божественного элемента всеединство проявляется в неотделимости творца и промыслителя от бессмертной души человека. Всеединство — это единство творца и творения. В гносеологическом аспекте всеединство выступает как цельное знание, представляющее собой неразрывную взаимосвязь эмпирического (научного), рационального (философского) и мистического (созерцательно-религиозного). Цельное знание мыслится Соловьевым как истина, включающая сущее, единое, все. Определяющим началом действительности Соловьев считал сверхъестественное царство божественной идеи, отражением которой является мир. Совокупность христианских ценностей, и в первую очередь божественной сферы истины, добра и красоты, составляет у Соловьева положительное всеединство, постигаемое на основе цельного знания. В общественной жизни принцип положительного всеединства реализуется в приобщении к идее богочеловечества. Соловьеву принадлежит значительная роль в определении перспектив обновления православия, в разработке принципов экуменизма, в пересмотре устаревших ортодоксально-традиционных положений христианства. Он значительно глубже, чем многие другие мыслители, понимал объективные тенденции в русском православии и наметил программу теологического обновления христианства.

Другой представитель метафизики всеединства — ученый и философ, богослов П.А. Флоренский (1882–1937). Своеобразие его философско-богословских конструкций состояло в том, что он подкреплял известные научные положения религиозно-философскими и богословскими посылками. Его антропологические воззрения основываются на принципе божественной любви. Позже, на рубеже XIX–XX вв. обновлением исторического христианства занимались философы — Л.И. Шестов (1866–1938), Н.А. Бердяев (1874–1948), В. В. Розанов (1865–1919) и другие.

Большой вклад в развитие русской философии внес Лев Карсавин (1882–1952). Этот выдающийся русский религиозный философ и историк, высланный за пределы России в 1922 году, после окончания Второй мировой войны вновь оказался в России и был репрессирован. В 1922 году по решению В.И. Ленина группа выдающихся деятелей науки и культуры была выслана на так называемом «философском пароходе» за пределы России без права возвращения. Один из лидеров советского времени произнес приблизительно такие слова: «Расстрелять их у нас нет оснований, но оставить их в стране мы не можем, поскольку они очень вредны для нового советского государства». Было выслано около двухсот семей. Пароходов было два, на одном из них и был выслан Карсавин со своей семьей (к тому времени у него уже было три дочери; они выехали в Германию и жили в Берлине).

Основная тема его философии — достаточно традиционная для русской религиозной философии, но личностно воспринятая идея Всеединства. Так Л.П. Карсавин пишет: «Православная Церковь есть по преимуществу Церковь Русская, не мыслимая вне русской культуры, в длительном отрыве от русской государственности и русской жизни. В ней, а не в греческой, не в других славянских церквах, доныне с наибольшей полнотой выражается вселенски-православная идея, как в древности она выражалась в церквах восточных, позднее в церкви византийской. Будучи национальной, русская церковь не перестает быть единой вселенской апостольской Церковью. Она свято и ревниво хранит догматическое наследие древней церкви, еще не знавшей разделения, еще сильной вселенским единством. Она ни в чем догму святоотеческую и вселенскую не исказила, ничего к ней не прибавила. Она ревниво берегла древний культ; и так называемый „раскол” вызван как раз этим бережением и боязнью новшества, более обоснованными, чем казалось еще недавно. В самой психологии православного человека глубоко заложена ревность к старине, часто для него самого в основах и мотивах своих непонятная и потому вызывающая на ожесточенную борьбу с ней. Православие живет, поскольку живет подлинно и, несомненно, вселенским. Однако вселенское может быть выражено им лишь в понятиях и на языке русского народа; и в национально русском оно видит свой дар вселенскому.

Я повторяю лишь ту же самую мысль, утверждая, что православию в высокой степени присуща малодоступная другим церквам (за исключением древневосточной) интуиция всеединства. Из этой интуиции вытекает своеобразное, родственное античному отношение к космосу. Православие любовно его приемлет и выражает приятие его в своем культе с его теургичностью и направленностью и на материальный мир» [1, С. 543].

Судьба Карсавина повторяет судьбы многих выдающихся российских деятелей науки. Его судьба в чем-то сходна с судьбой философа Ивана Ильина (1882–1954), русского философаи правоведа. В его религиозно-метафизических построениях решающая роль отводится духовности (духу) в человеке и в обществе. Уровень духовности, по его мнению, определяет качество индивидуальной и общественной жизни и в конечном счете зависит от волевых, творческих усилий личности. Особое место в творчестве Ильина занимают статьи о прошлом, настоящем и будущем России. Судьба родины волновала его даже в период эмиграции. Ильин — последовательный проводник и проповедник идей русского православия, его философия религии обращена на познание путей духовной свободы, укрепления личности посредством сердечного созерцания и созерцающей любви. Совершенно справедливо полагал Ильин, что русская религиозная философия должна обращаться к глубинам национального духовного опыта, а одним из путей духовного обновления он представляет духовный патриотизм — «…мы должны научиться духовному патриотизму, мы должны утвердить наше священное право быть единой, духовно великой нацией». Духовность человека, как он полагал, тесно связана с ответственностью. Ни одно произведение философа не обошлось без обращения к проблемам религии, духовности. Большой вклад внес Ильин в формирование и разработку национальной идеологии. И.А. Ильин не принадлежал к плеяде последователей В.С. Соловьева, с которыми многие связывают русский религиозно-философский ренессанс. Главный предмет философского исследования Ильина — Россия и русский народ. Этим темам всей его жизни посвящены работы: «Сущность и своеобразие русской культуры», «Грядущая Россия». Представить Ильина можно только как православного мыслителя и философа, к идеям которого обращаются современные философы до сих пор. Поэтому, особенно значимым является факт перезахоронения И.А Ильина в России (3 октября 2005 года останки Ивана Александровича были с почестями перезахоронены на кладбище Донского монастыря в Москве) как факт признания его большого вклада в российскую философию и историю.

Литература:

1. Карсавин Л.П. Путь православия. Москва, ФОЛИО, 2003.

2. Чуринов Н.М. Совершенство и свобода: философские очерки. Красноярск: САА, 2001.


Автор: Баринова С.Г. «XV Красноярские краевые Рождественские образовательные чтения. Сборник докладов, материалов и исследований». (Красноярск, 2015)

Источник фото: philosism.ru

Как русские философы спорили о Боге

Павел Флоренский, Владимир Соловьев, Сергий Булгаков, что они говорили о Боге, о чем и как они спорили в начале XX века?

Об этом рассказывает Алексей Козырев, кандидат философских наук, доцент кафедры истории русской философии, заместитель декана по научной работе философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова.

Почему Иван Карамазов бунтует против Бога?

Расшифровка:

Меня зовут Алексей Козырев, я — доцент кафедры истории русской философии философского факультета МГУ имени Ломоносова. Мы говорим сегодня о Боге и мире в русской философии. И сейчас, во второй части, мы поговорим о времени систем, то есть, собственно говоря, о том периоде, который называется Серебряным веком. Серебряный век — это больше термин для обозначения истории русской поэзии. Гумилёв его предложил, по-моему, да. А вот в философии это время называется русским религиозным Ренессансом, то есть для философии является золотым веком, если Серебряный век в поэзии себя отмеряет от Пушкина, именно пушкинское время — это золотой век, то в пушкинское время философии еще не расцвела. Да, был Сидонский, вот, Чаадаев написал свои философские письма, Киреевский писал свои первые философские работы, но это, конечно, не было расцветом русской философии. Это было скорее временем ее становления. А вот конец XIX — начало XX века во многом благодаря усилиям Владимира Соловьева, возникновению первого профессионального журнала «Вопросы философии и психологии» — это 1889 год. В философии происходит такой этап становления семимильными шагами. Когда по сути она выходит на европейский уровень. И вот если попытаться представить так панорамно или, наоборот ,в виде диаграммы эту проблему, обычно лектор должен дать классификацию, выделить направления. Три способа решения этой проблемы в Серебряном веке. Я бы обозначил их так: это имяславие, это софиология, это символизм. Три таких узловых течения философских, богословско-философских. И мы постараемся сейчас рассказать о каждом из этих течений.

Поскольку мы говорили о паламитах в конце нашей предыдущей части и об исихазме, я думаю, имеет смысл начать с имяславия. Вообще, что такое имяславие? Это афонская смута, это афонская ересь. Опять-таки никуда мы с вами не денемся, когда мы говорим о философии, мы сталкиваемся с каким-то элементом, который достаточно трудно воспринимается или критически воспринимается ортодоксальным догматическим сознанием. Это, естественно. Потому что слово ересь, «αἵρεσις» — означает выбираю, означает выбор. То есть когда у человека есть выбор, когда он свободен и когда он может выбрать нечто, он поневоле станет еретиком. Ересь отсутствует там, где отсутствует выбор. Где тебе сказали: вот так, вот это прямой путь, и по нему иди, никуда не сворачивая, потому что направо пойдешь — смерть найдешь, налево пойдешь — ногу сломаешь, например, вот иди прямо — и все у тебя в жизни будет хорошо. А вот философу все время хочется заглянуть в какой-нибудь закоулок, что-нибудь выбрать, то он выбирает материю, то он выбирает идею, то он выбирает сознание, то он выбирает сущность. Не случайно отец Сергий Булгаков писал о трагедии философии. Он сравнивал путь философа с путем Икара, который взлетает, и чем выше он взлетает на своих восковых крыльях, тем стремительнее будет падение, низвержение его в океан, потому что солнце опаляет, солнце божественной мощи опаляет эти восковые крылья. «Ну что ж, — спрашивает Булгаков, — не стоит тогда взлетать, не стоит предпринимать такие безуспешные попытки? Нет, надо мучиться, — говорит он, — надо исходить страстями на кресте антиномии, надо браться за неразрешимые проблемы». Вот это суть человеческого бытия, идти на риск, совершать ошибки. И поэтому философия — это вот такой путь, который дает нам возможность исходить все возможные пути человеческого мышления и задать себе вопрос о методологии выбора этих путей. Философия отдаляет человека от Бога, — говорят истинно и искренне верующие люди. Ну не философствуйте, вот для кого-то, может быть, противно слушать музыку эту, нет у человека музыкального слуха и считает, что музыка не нужна. Ничего, не плохой человек, хороший в принципе, не является же отсутствие музыкального слуха пороком. Наверное, отсутствие способности мыслить и ставить себе проблемы и вопросы мысли тоже не является пороком. Живи как все… Но все-таки есть люди, в которых мысль пробуждается, и вот имяславие — афонская ересь. Дело в том, что в начале XX века получила распространение книга схимонаха Иллариона «На горах Кавказа», эта книга была написана духовным человеком, который подвизался на Афоне, потом переехал в Новый Афон в Абхазию и просто описал опыт своей Иисусовой молитвы, основанный на том, что человек, когда молится, он вступает во взаимодействие с тем, к кому он обращает свою молитву. Потому что имя — это не просто знак, это не просто символ, это не просто значок для обозначения чего-то бы ни было, но Имя Божье есть сам Бог. То есть в имени своей энергией присутствует Бог, имя, если хотите, есть божество, но Бог не есть только Его имя. То есть это то, что называется нерефлексивным отношением, «а» есть «б», но «б» не есть «а». Имя Божье есть сам Бог. То есть, условно говоря, произнося имя Иисус, мы уже вступаем в какое-то отношение к Иисусу, мы имеем дело со святыней. Оппоненты имяславцев были имяборцами. Так их называли в истории Церкви. Поскольку это были монахи Афона Андреевского скита, они были люди простые, часто из крестьян, не очень образованные, и уровень полемики тоже был соответствующим — они писали на бумажке имя Иисус, рвали и говорили: вот смотри, я твоего Бога порвал. Тем самым они доказывали, что ничего божественного в имени нет, имя — это только звук, слова, слова, слова. И возник спор, возникла распря в этом самом Андреевском ските на Афоне. И эта распря усилилась, когда имяславцы попытались поставить своего игумена. Это произошло в 1913 году.

Святейший Синод обратил внимание на проблему и очень быстро попытался с нею разобраться. Усилиями митрополита Антония Храповицкого, митрополита Никона, Сергея Троицкого было решено, что это афонская ересь и что с ней надо расправиться. На Афон отправили два корабля-броненосца, солдат с пожарной кишкой, и с помощью этой пожарной кишки непокорных монахов, которые слишком ретиво почитали Имя Божье, загнали на эти самые корабли, вывезли в Одессу, продержали их там в течение двух недель на карантине, потом высадили на берег и разогнали, сказали: вы больше не монахи, священники, вы лишены сана, идите куда глаза глядят. А кое-кого подвергли и аресту. Вот такая акция. Которую Бердяев назвал палаческой и написал в газете статью под названием «Гасители духа», гасители — с пожарной кишкой. На Бердяева подали в суд и завели дело за, как бы сейчас сказали, оскорбление чувств верующих по обвинению в кощунстве. Это грозило ему шестью месяцами тюрьмы, но поскольку началась Первая мировая война, дело это как-то рассыпалось, он даже не был обвинен, но события эти получили огласку. Чтобы подтвердить это, я прочитаю вам одно стихотворение Мандельштама из сборника «Камень». Осип Мандельштам весьма интересовался Византией и православным богословием и не остался в стороне от афонских событий

И поныне на Афоне
Древо чудное растет,
На крутом зеленом склоне
Имя Божие поет.

В каждой радуются келье
Имябожцы-мужики:
Слово — чистое веселье,
Исцеленье от тоски!

Всенародно, громогласно
Чернецы осуждены;
Но от ереси прекрасной
Мы спасаться не должны.

Каждый раз, когда мы любим,
Мы в нее впадаем вновь.
Безымянную мы губим
Вместе с именем любовь.

Когда мы любим человека, мы постоянно повторяем его имя, и это имя, хотя может быть есть сотни, тысячи людей, которые также именуются, имеют то же самое имя, но для нас оно звучит как молитва, мы призываем к себе этого человека, это имя свято для нас. «…безымянную мы губим вместе с именем любовь», — говорит поэт.

Поэтому на историю с разгоном афонского скита, вернее половины этого скита, потому что имяславцев было примерно половина от общего состава братии. И выслано, выселено, выгнано с Афона было порядка 800 монахов. То есть можете представить себе, какой многочисленный скит был, это были русские монахи. Вот и соответственно эти события вызвали определенную реакцию, в том числе и в среде новоселовского кружка, к которому принадлежали отец Павел Флоренский, Сергей Николаевич Булгаков, Владимир Францевич Эрн. Он был такой кружок ревнителей христианского просвещения, он себя называл так. И руководителям его был «авва» Михаил Новоселов, «авва» его звали почтительно, уважительно, никакого звания у него и священного сана не было. Он вообще был бывшим толстовцем, который ушел от секты этой, стал издавать религиозно-философскую библиотеку в городе Вышний Волочек. Первая книжка называлась «Забытый путь опытного богопознания», 1901 год. Речь идет не просто о некоем человеке из той эпохи, речь идет о святом новомученике Русской Православной Церкви, потому что святой Михаил Новоселов закончил свою жизнь в 1938 году в лагерях.

И это была такая дружеская православная община, куда входили интеллектуалы. Там был Самарин, потомок Самариных, Федор Самарин, там был Кожевников, друг Николая Федорова, издатель его сочинений, там был Цветков. Это были люди это не религиозно-философского общества памяти Соловьева, а это более тесный круг единомышленников, искренне верующих людей, которые идут путем христианской культуры. И они решили, они восприняли эту обиду, нанесенную имяславцам, как свою собственную и стали разрабатывать определенные стратегии по защите имяславия. В результате этой деятельности было написано несколько книг. Это книга Сергея Николаевича Булгакова «Философия имени», это книга Алексея Федоровича Лосева «Философия имени», это книга священника Павла Флоренского «У водоразделов мысли» — опыт православной теодицеи, где мы находим главы о магичности имени, другие главы, написанные по поводу этого же самого сюжета. То есть имя воспринимается здесь как некая живая реальность, как общее понятие, как мыслили его средневековые реалисты, которое существует до вещей и которое накладывает определенный отпечаток на именуемого человека. С именем Иван, а без имени — болван. И неслучайно имя ребенка, которого именуют определенным образом, ему не просто дают ангела-хранителя, ему дается имя, которое накладывает отпечаток на его судьбу, на его характер, и поэтому Флоренский придумывай целую науку, которая называется ономатология, пишет книгу «Имена», где он дает такой синодик имен, где в зависимости от имени — Анна, Алексей, Ольга, Владимир — рисуется определенный характер, который выстраивается не как некий контент-анализ, допустим, житий святых или художественной литературы, а как некое такое вглядывание в эйдос имени, в идею имени, есть что-то общее с феноменологией Гуссерля, где мы можем созерцать некую идею и видеть ее карту, видеть изображение этой идеи.

Книга эта написано уже будет в 1920-е годы Флоренским, в начале 1920-х годов, по всей видимости. Вообще говоря, проблемы имени — это одно из выражений проблемы посредника. То есть вот есть Бог, Он абсолютен, трансцендентен, непостижим, апофатичен. Апофатика — это род христианского богословия, которое означает отрицательное богословие. То есть мы ничего не можем утверждать о Боге, мы можем только отрицать. Потому что Он не свет, Он не мир, Он не стул, Он не стол, Он не лампа, то есть мы не можем ничего положительного утверждать о Боге, потому что Он — сверх наших утверждений. С другой стороны, есть мир, который состоит из тварных вещей, находится в состоянии становления, то есть то, что свойственно этому миру, то, что в нем ничто не вечно, и человек не вечен, он рождается, умирает, и даже дерево, и даже камень тоже не вечен, он приходит, вода его точит, он потом превращается в песок…

Как соединить эти две реальности: вечного Бога непостижимого и становящийся мир? Философы всегда задают вопрос: а нет ли какого-то посредника, то есть как какой-то мост можно ли выстроить между абсолютным и относительным? Католики называют Папу Римского Понтификс — строителем моста. Папа — это строитель моста между небом и землей, между Христом и нами с вами.

Ну мы не католики, поэтому Владимир Соловьев в «Жизненной драме Платона» говорит о том, что для Платона таким мостом был Эрот, полубог, получеловек, сын Пороса и Пении, который постоянно алчет, постоянно ему что-то хочется, не хватает, он испытывает голод. Но Платон жил до Христа, и он не постиг истинного строителя моста, — говорит Владимир Соловьев, — он не знал Христа, потому что Христос Богочеловек, и Бог и человек одновременно, и является таким истинным посредником для христианства. Понтификом, строителем или вернее мостом самим по себе между небом и землей. Он спускается в ад и Он выводит оттуда праведников перед тем, как воскреснуть.

Но философ ведь человек абстрактный. Если религия существует в сфере лиц, в сфере конкретных образов, то философу нужны понятия, для него не живой Бог, а философский Абсолют, например. Поэтому и посредник этот, может быть, тоже выглядит в виде какого-то инструмента, или какого-то установления, или какого-то дискурса. Почему бы не рассмотреть в качестве такого посредника имя, почему бы не рассмотреть в качестве такого посредника икону, образ. На самом деле имяславие — это словесная иконология. Ведь икона, во всяком случае в православной культуре, тоже являет собою не просто изображение Бога, не просто дидактическое пособие, которое позволяет нам знать, как выглядел Христос, Божья Матерь, святые. А икона, как говорил Флоренский, является окном в другой мир и дверью из другого мира. К нам с иконы иногда сходят святые, с иконы является Божья Матерь преподобному Серафиму Саровскому, икона представляет собою святой образ. Это больше, чем доска и краски. И не случайно имяславцы являются в то же время и философами иконы. У Булгакова в Париже выходит книга «Икона и иконопочитание», где он софиологически представляет, интерпретирует икону. Флоренский является автором книги «Иконостас», которая пререкаема, о которой спорят, с которой не соглашаются, но ни один теоретик иконы не может обойти эту книгу отца Павла. То есть она является таким очень значимым высказыванием, можно даже сказать открытием иконы. Ведь когда в период Первой мировой войны Евгений Трубецкой пишет три очерка о русской иконе, первый из которых называется «Умозрение в красках», он этой формулировкой очень точно определяет, чем является икона для православного сознания. Это не просто дидактическое пособие, не просто произведение искусства, которым можно любоваться в музее, а это умозрение в красках. То есть здесь есть и анагогический аспект, то есть то, что возводит нас к этому святому, и дидактические аспекты, что она нам объясняет…, и педагогический, и многие, многие другие аспекты.

Вот поэтому единство имени и иконы представляет нам один из путей русской философии, решающий этот сложный ребус под названием «Бог и мир».

Интересно, что после разгона афонского скита в тринадцатом году Поместный Собор Русской Православной Церкви семнадцатого года возвращается к проблематике имяславия, и создается специальная комиссия, куда входит протоиерей, тогда еще мирянин, протоиереем он станет в июне 1918 года, не протоиерей, иерей конечно, протоиереем он станет позже, Сергий Булгаков, ближайший сподвижник, соработник и сотрудник Патриарха Тихона. То есть Собор решает вернуться к проблематике имяславия и рассмотреть ее заново. Но руки не доходят до этого, а Булгаков пишет свою «Философию имени», по сути, как материалы к этому Поместному Собору. Потом он увозит эту книгу в Европу, 1-я глава издается по-немецки, а полностью эта книга увидит свет только в 1953 году, уже через девять лет после смерти Булгакова. И поэтому будут думать, что это поздняя книга Булгакова. Ничего подобного, эта книга написана в самую что ни на есть годину революции.

Кстати, один из защитников имяславцев был такой архимандрит Антоний Булатович, иеромонах Антоний Булатович, не уверен, что он был архимандритом, но иеромонахом он точно был. Это был блестящий офицер, гусар, человек, который совершал подвиги в Абиссинии, получил за это высокие монаршие милости. И, вернувшись с выполнения боевого задания, этот человек вдруг решает принять монашество и стать православным священником. И Антоний Булатович пишет очень заостренные, яркие такие, полемические тексты, ему не хватало богословского образования, конечно. В 1919 году его убивают напавшие на его имение крестьяне, незадолго до этого он произносит такую фразу, что революция семнадцатого года есть кара Господня за поругание Имени Божьего.

Мы сейчас отметили 100-летие революции, я не подписываюсь под этими словами, я их привожу как исторический факт. 1913 год — афонская смута, 1914 год — начало Первой мировой войны, 1917-й — конец империи. И незадолго до своей насильственной смерти Антоний Булатович произносит вот эти слова.

Имяславие можно рассмотреть как своеобразную модификацию как раз вот этого паламитского типа дискурса, то есть там, где мы имеем дело с энергией Божества, и имя — это не что иное, как энергия, соприкасаясь с которой, мы соприкасаемся, мы общаемся с Богом или выстраиваем свои отношения с Богом, например, через молитву Иисусову, обращаясь к Богу в этой молитве. Есть, правда, другие точки зрения. Например, современный философ и богослов Сергей Сергеевич Хоружий считает, что имяславие является продолжением неоплатонизма. Но надо сказать, что вот тот же отец Сергий Булгаков, который был последователем Владимира Соловьева и был софиологом, то есть развивал учение о Софии, мы сейчас об этом немножко поговорим… пытается использовать паламитский дискурс. И вот уже в 1924 году в работе «Ипостась и ипостасность», он говорит об имени как об энергии Бога, то есть, условно говоря, он прибегает к таким паламитским способам объяснения почитания имени или имяславия. Софиология — это другая модель отношения Бога и мира.

Вообще, считается, что в русской философии учение о Софии развил Владимир Соловьев. Это действительно так. То есть Соловьев заговорил о Софии Премудрости Божией как о самостоятельной личности, самостоятельной ипостаси, публично впервые в чтениях о богочеловечестве, прочитанных Великим постом 1878 года в Соляном городке.

Но понятно, что не Соловьев придумал Софию. Что София мыслилась как вот такой посредник между Богом и миром в традиции европейского гнозиса. В России за век до Соловьева выразителем этого гнозиса был дальний родственник, дальний предок Владимира Соловьева, украинский философ Григорий Савич Сковорода, который бродил по Украине и который в своих «Диалогах», которые носил в котомке за плечами, тоже писал о Божественной премудрости как об определенной занавеси, которая и открывает, и закрывает Божественное творение.

Но если говорить о европейской традиции, то, конечно, это Яков Бёме, это Джон (?), английский врач и метафизик. Это литература, которую читал и изучал Владимир Соловьев. И корнями своими, конечно, она уходит в отеческую традицию, о которой мы говорили в первой части нашей лекции. Поэтому, когда Соловьев в седьмом «Чтении о богочеловечестве» вдруг заговорил о Софии, то искушенные и знающие люди записали, я навел справки, София была у гностиков, то есть очень быстро поняли откуда уши осла растут, скажем так. София — это премудрость по-русски, Софии — премудрость Бога. Вот и в Библии она присутствует, в особенности в так называемых второканонических книгах. В книге Притчей Соломоновых, например, в 8-й главе София говорит: 22 Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони; 23 от века я помазана, от начала, прежде бытия земли… 30тогда я была при Нем художницею…. То есть София — это такой орудийный принцип, с помощью которого Бог творит мир. Но вы скажете, такой же принцип у христианства есть — это Логос. То есть в начале было Слово и Слово было у Бога и Слово было Бог… То есть Бог творит мир с помощью Слова, с помощью Логоса, и потом и то же Слово воплощается в образе Иисуса Христа. Зачем же София? А Логос — это мужское начало, а София — женское, то есть надо как-то уравновесить вот эти вот два аспекта. Не может только мужским семенем сотвориться мир. А где же женская хозяйственность, женская доброта, женская премудрость, женская эстетика, наконец?

И вот София и является в Библии таким женским образом, который является образом гармонизации и упорядочения мира. В псалме Давида, который поется на каждом Всенощном бдении: «Вся премудростию сотворил еси зело». То есть мир Бог сотворил премудростью своей прекрасно, «на горах станут воды, по рекам пойдут…», то есть вот этот образ прекрасного мира, который воспевается в псалме Давида, мир, который насыщен, пропитан буквально Божественной Премудростью.

Эта Премудрость гипостазируется русскими софиологом Владимиром Соловьевым, у которого был даже некий мистический опыт общения с этой Премудростью. «Три свидания» — знаменитая соловьевская поэма, где он описывает то, как София явилась ему, сначала 9-летнему мальчику во время церковной службы на праздник Вознесения, потом магистру, который сидел в библиотеке Британского музея, и, наконец, когда он отправился в Фиваидскую пустыню, бедуины его там ограбили, приняв за черта, отняли у него кошелек и чуть было не убили, связали, потом развязали, ушли, и вот…

И в пурпуре небесного блистанья
Очами, полными лазурного огня,
Глядела ты, как первое сиянье
Всемирного и творческого дня… — Соловьев описывает это неземное видение.

Не случайно, что и самых близких ему женщин, в которых он был влюблен, тоже звали София. София Хитрово и Мартынова, да, то есть это небесная София, она как-то воплощалось и в земных Сонечек. София оказывается для Соловьева и душой мира, и телом божества, и церковью, и идеальным человечеством. Вспоминая основателя позитивизма Огюста Конта, Соловьев говорит: вот бы он приехал в город, который некогда был новым и великим, а теперь стал старым и малым. Он имеет в виду Новгород, который не Нижний Новгород, а Новгород Великий… и зашел бы в главный храм этого города, храм святой Софии и увидел бы праздничную икону этого храма, новгородскую икону Софии Премудрости Божией, и он увидел бы свое идеальное человечество.

То есть для него София — это мы с Богом, точно так же, как Христос Эммануил Спаситель — это Бог с нами. То есть там Бог активен, он нисходит, а здесь мы активны, мы стараемся подняться к божеству. Вот что такое София. София — это собирательный образ человечества и, понимаете, вот, казалось бы, такая забавная мистическая картинка, человек с какими-то комплексами своими эротическими борется, пытается как-то найти для себя одну подлинную, настоящую возлюбленную, потому что в жизни они чередуются, семейная жизнь не устроена, Соловьев никогда не был женат.

Но потом это получает свое продолжение у Булгакова, который строит на этой самой Софии свою политическую экономию. В 1913 году Булгаков защищает докторскую диссертацию на юридическом факультете Московского университета, которая называется «Философия хозяйства», часть 1, «Мир как хозяйство». И он спрашивает, что такое хозяйство, что такое экономика, если это некое бессмысленное производство и перепроизводство, то есть некий замкнутый цикл, когда мы производим, потребляем, потом снова производим, чтобы снова употреблять. Ради чего? Ради того, чтобы сдохнуть потом и чтобы нас тоже потребляли черви, или все-таки есть какой-то смысл в хозяйстве, есть смысл в том, что делает поколение за поколением. И Булгаков задает вопрос, кто хозяин и кто хозяйствует, и как понять хозяйство как единый исторический процесс. И Булгаков не находит другого способа объяснить это, как обращаясь опять-таки к образу соловьевской Софии. Вот она — мировая хозяйка, мировая хозяйка во всех смыслах этого слова, трансцендентальный субъект хозяйства, говоря кантовским языком, «над дольним миром реет горняя София, просвечивая в нем как хозяйство», как наука, как искусство, то есть любые формы организации этого мира, возвращение ему божественной сути, потому что по факту мир представляет собою разрозненное и больное существование, надо что-то с этим миром делать, надо его как-то приводить в порядок, надо его убирать, очищать, совершенствовать, технику можно рассматривать как Софию, можно говорить о софийности техники. В конце концов Булгаков говорит о софийности смерти. Например, вот «Софиология смерти» — один из самых потрясающих текстов, написанных уже в эмиграции. Как можно такие ужасные вещи, как можно зло понимать Софию? Вот София для него является тем оселком, с помощью которого он совершает по сути ревизию всего христианского богословия. В своем поздним «Синтезе» он софийно смотрит на икону, он софийно смотрит на социологию, он софийно смотрит на экономику…

Опять-таки этот текст… Вот мой японский аспирант написал целое исследование. В 1930 году был переведен на японский язык, потому что японцы с их консервативным поворотом, императорская Япония решила, что надо искать третий путь, что нам не подходит ни капитализм европейского типа, американского, ни большевизм, коммунизм, нам нужен третий путь, и заказали, оплатили из государственных средств перевод «Философии хозяйства» Булгакова. Булгаков написал предисловие, эта книжка вышла на японском языке в 1930 году. Сейчас вот этот мой аспирант, который живет в Японии, получил грант и в этом году будет переводить «Философию имени» на японский язык. Так что история продолжается.

Поэтому софиология представляет собою еще один тип, еще одну модель такого сопряжения Бога и мира, где София оказывается, если хотите, таким божественным корнем для божественной субстанции. Флоренский говорит — совокупный корень живой твари, который содержится в мире, то есть мир оказывается по природе своей божественен, просто мы этого не замечаем, и эта божественность должна прорасти, то есть мир должен как бы обожиться имманентно изнутри.

Вообще, тема Булгакова — это как трансцендентное становится имманентным, как далекий Бог становится внутренним нашим Богом, как он помещается в нашу жизнь, в нашу душу. И религия для него — это трансцендентная имманентность, пока мы не начнем внутри себя переживать божественное, религии не будет. То есть религия — это встреча человека с Богом, если хотите, и все это интерпретируется им путем вот такого софиологического построения, где София сначала личность, почти что четвертая ипостась, онтологически ниже Трех Ипостасей, не участвует в жизни Божественной Троицы, но все-таки является ипостасью, личностью.

Этот образ софиологии Булгаков развивает в своей книге 1917 года «Свет невечерний: созерцания и умозрения». Потом он отказывается от ипостасного характера Софии и говорит, что это принцип, это ипостасность. А потом в конце Большой трилогии приходит к мнению, что София — это природа, которая лежит в основании трех Божественных Ипостасей, то есть по сути — это природа Бога, это то, что Троицу делает единым Богом.

Но все это, конечно, развивается под прицельным огнем богословской критики. Софиология остается частным мнением. У меня есть статья, которая называется «София — философема или теологема», то есть что это такое — это философская модель объяснения, или это все-таки богословский догмат, или хотя бы богословская гипотеза. Эта гипотеза, которая была отвергнута, то есть Церковь не приняла ее как свое собственное учение, но тем не менее София остается и в церковном богословии, потому что София Премудрость, о которой говорит Давид псалмопевец, о которой говорит царь Соломон, она есть в церковном Писании, не только в Предании. Но и в Писании.

А чаще всего ее отождествляют с Христом. Христос есть воплощенная Премудрость, но также Премудрость понимается и как слава Бога, как энергия Бога и как Промысл Божий. То есть если мы представляем себя в Божественном Промысле, Бог что-то предполагает о нас, у Него есть какое-то представление о том, зачем мы посланы в этот мир, что мы должны осуществить в нем, может быть, мы это представление не узнали, не расслышали, но оно есть тем не менее. И в таком виде софиология, церковная софиология, конечно, может пребывать и в рамках православного богословия.

То есть само имя Софии, само понятие Софии не чуждо и ортодоксальному учению Церкви. Ну а у Булгакова есть и у Соловьева также много других заслуг, помимо того, что они делали акцент на Софии.

И, наконец, третья модель, о которой я сказал, модель соотношения Бога и мира, которая присутствует в Серебряном веке, эта модель символистская. Она в определенном смысле пересекается и переплетается органическим образом и с софиологической, и с имяславческой моделью, но все-таки представляет собою вполне самостоятельный тип сознания.

Я думаю, что мы все знаем о поэзии русского символизма, это одна из самых ярких страниц русской литературы. Но часто бывало так, что поэты были также и философами, и теоретиками символизма. Таким был Владимир Соловьев, который гениален и как поэт, есть большой том «Библиотеки поэта» поэзии Владимира Соловьева. Таким был Вячеслав Иванов, удивительный поэт, мыслитель, организатор салона на башне на Таврической улице, куда приходила петербургская интеллигенция и где они устраивали такие вечера в античном стиле. Человек, который после революции принял католичество, уехал в Рим и стал там активным соработником Ватикана. Последний труд, который он совершил, — это редактирование русской Псалтири, которое выпустило издательство Ватикана. А из русских философов это, наверное, самый переиздаваемый и самый цитируемый философ. Вы, скажете, не сошли с ума, кто переиздает Вячеслава Иванова? Стихи переизданы, по-моему, один раз, в малой серии «Библиотеки поэта» с предисловием Сергея Сергеевича Аверинцева, это было, кажется, в семьдесят седьмом году (1976 – Прим. ред.)… А я все-таки буду настаивать на том, что это самый переиздаваемый и самый цитируемый философ.

Почему? Потому что трехтомная Толковая Библия, которая была выпущена огромным тиражом к 1000-летию Крещения Руси, содержит комментарии Вячеслава Иванова. Он даже не аннотирован там как автор, но это комментарий Вячеслава Иванова. Это поразительный поэт, который вот от своих трех браков, от такой смутной и мутной эротической жизни, в которую он был погружен на рубеже веков, пришел вот к такому исповеданию христианства, пускай и в западной, в латинской его парадигме, потому что жить в Риме и не быть католиком… Вот Вячеслав Иванов — это прежде всего человек культуры, вот и для него религия — хотя он прекрасно понимает, что нельзя сводить религию к культуре, но для него религия — это сфера культуры. И вот Андрей Белый, которого тоже надо вспомнить и которого тоже мы все прекрасно знаем как замечательного поэта соловьевского стиля, как писателя, как автора романов «Петербург» и «Москва», «Серебряный голубь» о хлыстовских общинах, человек исключительной филологической культуры, но это тоже теоретик символизма.

И что вот здесь свойственно, почему символизм тоже является определенной моделью решения вот этой проблемы Бог и мир, что присутствует в символизм? Первое — это наличие двух миров, двух реальностей — реальности эмпирической, “эмпирея”, опытной реальности и реальности сверхмирной, то что Флоренский звал “эмпирия”. Есть то, что в мире дольнем, есть то, что в мире горнем, и между ними есть мост, этот мост построен с помощью символа.

А что такое символ? Символ по-гречески — это палочка, которую, расставаясь, разламывали друзья и уносили частички этого пазла с собой, потом они встретятся через 20 лет и в знак верности своей дружбы предъявят друг другу этот пазл, он сложится и снова получится преломленная палочка. Это символ, он вот удивительная вещь, да? Мы не задумываемся об этом. Так и здесь в этот пазл входит что-то из этого мира и что-то из мира другого. Потому что, если мы едем по дороге и встречаем с вами знак «бензоколонка через 600 метров», понятно, что это не символ, это знак — бензоколонка будет через 600 метров, если знак поставлен правильно. А вот если мы видим с вами крест, то это символ. Потому что он означает и Иисуса Христа, и страдания, и воскресение, и крест, который каждый из нас должен взять и понести, вот много чего другого. То есть символ нельзя интерпретировать однозначно. Не хотите крест, пожалуйста, — красная звезда на Спасской башне, кремлевских башнях — это тоже символ, символ эпохи, символ государства. Но вот этот рисунок или эта проекция — это то, что репрезентирует, то, что обозначает государство.

То есть для символа необходимо наличие двух плоскостей, двух реальностей, реальности этого мира и реальности другого мира, куда мы надеемся попасть или быть восхищенными. И второе, что необходимо для символизма, — это энергия, которая связывает тот мир с этим миром. Если она присутствует в символе, то тогда символ живет, а если она уходит из символа, то тогда его тиражируют на майках, продают на сувенирных лотках. Как после ухода советской эпохи советскую символику стали продавать на базарах или на смотровой площадке, причем не только в Москве, ну например, в Берлине или еще где-то. Потому что эти вещи перестали быть символическими или, может быть, они стали символами, но чего-то другого, какой-то ушедшей эпохи, несуществующего государства. Они потеряли энергетику символа.

Поэтому наличие этой энергии, наличие вот этого моста — это тоже то, что необходимо должно присутствовать в символе.

И вот, уже завершая нашу лекцию, я просто хотел вспомнить об одной замечательной поэме Вячеслава Иванова, которую он писал в 1915 году с расчетом на то, что Флоренский напишет к ней комментарий, но Флоренский комментарий не написал, и Иванов поэму издавать не стал. И потом выпустил ее только в 1939 году в Париже, поставив посвящение Льву Шестову, русскому философу, который, прочитав текст, сказал: «Да, у вас здесь об Августине: Создали две любви два града: град земной любовь к себе до презрения к Богу; град же небесный любовь к Богу до презрения к себе». И вот Вячеслав Иванов ставит этот эпиграф и ставит посвящение Льву Шестову, только что ушедшему из жизни, издает поэму «Человек» в четырех частях. Даже не поэму, а мелопею, это собрание песен. И во второй части, которая называется «Ты еси»… удивительное название — это ведь была написано на храме Аполлона в Дельфах, и путник, который подходил к этому храму и читал на портике «Эй» —  такой оклик состоящий из одной буквы: эй, кто говорит, Бог — мне? ты еси, ты есть, раз ты ко мне пришел;, или я говорю Богу: Ты есть, я пришел к тебе. Мы с ним обмениваемся любезностями, с Аполлоном. И Плутарх пишет текст о том «эй», что на храме Аполлона в Дельфах. То есть это целая тема античной культуры.

В Серебряном веке Вячеслав Иванов поднимает эту тему, поднимает ее как тему отношения, что, вообще-то говоря, человек может преодолеть порочный круг существования в этом мире, который вот именно в этом цикле производства, употребления и смерти замкнут, только если он скажет «Ты есть» другому человеку, если он утвердит бытие другого, который закроет ему глаза, поставит над ним памятник, будет творить память о нем в своих молитвах, покуда он жив. Эта тема диалога, тема признания другого, она тоже вырастает из проблемы Бог и мир.

Что тебе, в издревле пресловутых
Прорицаньем Дельфах, богомол,
Возвестила медь ворот замкнутых?
Что познал ты, гость, когда прочел
На вратах: ЕСИ?
У себя спроси,
Человек, что значит сей глагол.

«Ты еси» — чье слово? Кто глаголет?
От пришельца ль Богу сей привет?
Сущему, Кого поклонник молит,
Имени достойнейшего нет…
«Ты еси» — поет
С голубых высот —
Из глубин ли храмовых? — ответ…

«Ты еси»… И надпись тут же, рядом:
«Сам себя познай»… То Аполлон
Прорицает Геи темным чадам!
Человека возвещает он!
Бог мне быть велит!
Дух земля долит:
Мне ли богоравным быть — закон?

Мне ль «аз есмь» изречь не святотатство?
Мне ль приять алмазную скрижаль?
Завещал ты мне свое богатство, —
Завещал бессмертную печаль!
Как скажу: «есмь аз»?
Свой возьми алмаз,
Коль тебе униженного жаль!

Сущий —Ты! А я, — кто я, ничтожный?
Пред Тобой в какую скроюсь мглу?
Ты грядешь: пылинкою дорожной
Прилипаю к Твоему жезлу…
Но в ответ: «Еси!
В пустоте виси,
Соревнуя солнцу и орлу!»…

С Вечным так о праве первородном
Спорит, — отрекаясь вновь и вновь
От преемства в бытии свободном, —
Человек. Но Бог: «Не прекословь,
Ибо ты еси!
Царский крест неси!…»
Состязаясь, спорит их любовь!

Крестное Любови откровенье!
Отворенье царственных Дверей!…
«Ты еси» — вздохну, и в то ж мгновенье
Засияет сердцу Эмпирей…
Миг — и в небеси
Слышу: «ты еси» —
И висит на древе Царь царей!

В этом стихотворении соединяется Державин, XVIII век, ода «Бог», которую сегодня мы не успели процитировать, и век двадцатый, Серебряный век. Потому что отзвуки этой великой державинской оды слышны здесь. В этом стихотворении Иванова соединяется и символизм, и философия имени, и философия энергии, потому что есть эти отношения, которые существуют между Богом и миром, есть отказ от первородства. Человек сейчас чем занимается — он настаивает на своем первородстве, настаивает на том, что именно ему придано решать проблемы собственного бессмертия. Через сколько лет мы изобретем таблетку для бессмертия? Ну, может быть, в 2042 году, к очередным выборам. Понятно, что уже будет таблетка. И человек должен это решать, знаете, человек должен решать конституцию собственного пола, кто он — мужчина или женщина, человек должен решать свои биогенетические аспекты, как он может модифицировать свое собственное тело, свои собственные возможности… Человек тем самым утверждает свое собственное первородство, он в этом мире главный, он в этом мире хозяин. Вячеслав Иванов в этом стихотворении намекает на то, что человеку иногда следовало бы уступить, чтобы услышать оттуда: «ибо ты еси, царский крест неси, соревнуя солнцу и орлу…» То есть это диалог с Богом, в котором есть по крайней мере равные партнеры, а вовсе не человек создает себе такого Бога, как писал Ксенофан, который ему нравится. Если бы кони или быки, людям подобные, создавали Бога, так они на коней бы и на быков Бога похожим сделали бы. Знаменитое изречение элейского мыслителя Ксенофана, которое приводили в советских еще учебниках по атеизму и свободомыслию. Русская религиозная философия — это философия христианского гуманизма, она не отрицает за человеком право на его достоинство, право на его дерзновение, право на его творческую свободу, но она показывает, что это право обусловлено тем, что человек несет в себе образ Сотворившего его. И каким человек хочет стать, зависит от того, каким он может стать, стремясь к обожению, стремясь к уподоблению своему Творцу.

Вот наверное то, что мы успели. Проекция этой темы безгранична, потому что можно говорить о многих философах первого ряда, таких как Карсавин, таких как Николай Онуфриевич Лосский, Алексей Федорович Лосев. Но для этого существует и моя программа, которую я веду на радио «Вера» каждую субботу вечером, в 23 часа, она называется «Философские ночи», и каждый раз на нее приходит какой-нибудь замечательный философ, не обязательно философ, иногда это и артисты, и писатели, и исполнители, и там мы пытаемся продолжать этот разговор —  разговор о Боге, мире и человеке. Спасибо.

Проект осуществляется с использованием гранта Президента Российской Федерации на развитие гражданского общества, предоставленного Фондом президентских грантов.

Зачем христианину философия?

Редко кто всерьез пытается опровергать значимость философии, однако и особой доблестью или добродетелью занятия философией не считаются. Действительно, нигде в Священном Писании — ни в Ветхом, ни в Новом Заветах — мы не найдем указаний к занятиям философией. Есть десять заповедей, заповеди блаженства, есть послания апостолов с практическими рекомендациями на разные случаи жизни — и нигде не сказано: философствуйте. Да и что это такое: заниматься философией?

В этой связи вспоминается высказывание Хайдеггера в одной из лекций, посвященных Платону. Говоря о феноменологии, он замечает: «Доходит до того, что некоторые считают, будто феноменология — это такое уютное занятие: лежа на диване, дымить трубкой и созерцать бытие». Образы философа-разгильдяя и философа-школяра, которые только рассуждают о бытии и небытии, строят умозрительные конструкции, не имеющие ничего общего с реальностью, появились вместе с философией, и с тех пор властвуют многими умами.

Еще во II в. по Р.Х. греческий сатирик Лукиан потешался над философским образом жизни и недостижимостью философского идеала мудреца. В диалоге «Гермотим, или о выборе философии» один из собеседников говорит своему ученому другу: «Прошло уже почти двадцать лет, как я вижу тебя занятым все одним и тем же делом: бродишь по учителям или сидишь, уткнувшись в книжку, да переписываешь свои заметки к их беседам, всегда бледный от размышлений и весь иссохший». Сорокалетний (!) Гермотим надеется лишь лет через двадцать пожать плоды своих философских усилий, тщетность которых ловко высмеивается его остроумным другом.

Да и сами ученые мужи нет-нет да подпустят шпильку в адрес многомудрых занятий. Великий Эразм писал в «Похвале глупости», что-де философы непригодны для каждодневной жизни. С иронией это было сказано или нет, не принципиально: может, это жизнь непригодна для философии, но что же, легче от этого? Есть жизнь, а есть философия. Есть, правда, авторитет традиции: культурный человек обязан… ну, скажем, хотя бы раз в жизни открыть Платона. Но зачем?

Конечно, далеко не все, что делается людьми, в том числе и философами, рационально, и не всему можно найти рациональное объяснение. Скажем, влечет человека к философии. Но не всех влечет, кого-то и не влечет вовсе. У кого-то, скажем, «жена, дети, Серна, дети от Серны и еще от одной женщины, которая живет в Ростове-на-Дону». Впрочем, и без Серны и женщины в Ростове-на-Дону, с одной женой и детьми, все равно не до философии.

И вот тут случается самое удивительное. Для Отцов Церкви — Иустина Философа, александрийцев Климента и Оригена, а затем и каппадокийцев Василия Великого и Григория Богослова — не стоит вопрос о том, зачем христианину философия, потому что христианство — это и есть истинная философия. Философия как не что-то оторванное от жизни и замкнутое в узкие пределы школы, а как сама жизнь, доступ к истинному бытию.

Но что это значит? Самый, пожалуй, краткий текст в истории философии — и один из наиболее глубоких — предлагает познать самого себя. Этот призыв стал своего рода символом философии. Многие знают, что он был начертан в храме Аполлона в Дельфах и обращен к входившим в храм. Мы не очень хорошо представляем, что он означал в культовом контексте. Возможно, как полагают некоторые исследователи, речь идет о необходимости хорошенько осмыслить вопрос к оракулу и спросить что-то действительно важное, а не беспокоить божество по пустякам. Это, несомненно, хороший совет, но при чем тут мы?

В «Благодарственной речи» Оригену свт. Григорий Чудотворец (а может, какой-то другой ученик Оригена — авторство речи оспаривается) говорит о самопознании как о важнейшей составляющей христианского образования: «Это действительно — самая прекрасная задача философии, которая именно приписана и преимущественнейшему из пророческих духов, как мудрейшее повеление: познай самого себя». А, например, святитель Василий Великий, комментируя стих из Второзакония (15:9), начинающийся словами «внемли себе», рассматривает его как как аналог дельфийского «познай себя»: «Но внемли себе, то есть душе своей. …Исследуй себя самого, кто ты; познай естество свое…».

«Самая прекрасная задача философии» — самопознание. Если вдуматься, это значит, что качество философствования никак не связано с количеством прочитанных книг (хотя сами-то Отцы были прекрасно образованы). То, к познанию чего призывается христианин, — это не учение Платона или других философов, а он сам. Более того — это самая важная, самая прекрасная его задача, без выполнения которой — об этом тоже пишет и Григорий Чудотворец, и Василий, и другие авторы — он не может познать Бога. Человек — единственный достойный познания предмет, потому что человек — это образ Божий. Именно в этом смысле говорит о самопознании предшественник Оригена во главе Александрийской школы, Климент: «Изречение “познай себя” очень многозначительно. Оно указывает на то, что ты смертен и рожден человеком, напоминает тебе о том, что ты есть в сравнении с величием Жизни, не важно, говоришь ли ты, что ты знаменит и богат или, напротив, ты считаешь, что ты богат, но людская молва не предоставляет тебе привилегий, тебя достойных. Познай, говорит мудрец, откуда ты, по чьему образу создан, какова твоя сущность, кто тебя сотворил и каково твое отношение к Богу».

Здесь, впрочем, есть одна тонкость. Христианину подобает философствование в смысле самопознания — без этого он не может понять Бога. Познать надо не что такое «человек» вообще, не что такое «идея человека», а что такое ты сам. В этом смысле философия — это, конечно, не штудирование книг и не умозрительные построения. Это своего рода духовная практика. Но в чем эта практика заключается? Если мы возляжем на диван, закурим трубку и будем созерцать самих себя — будет ли это философией?

В сущности, ни в диване, ни в трубке нет ничего плохого. Однако сама концепция философии как духовной практики приходит к нам из античной литературы, и без этой литературы очень сложно понять, что же имеют в виду под самопознанием и христианские авторы, и их языческие коллеги. Заметим, что идея познания божественного через познание себя самого восходит к Платону. Это его Сократ в «Федре» вопрошает:  «Чудовище ли я, замысловатее и яростней Тифона, или же я существо более кроткое и простое и хоть скромное, но по своей природе причастное какому-то божественному уделу?» А в «Алкивиаде I» оказывается, что познание себя — это познание «наиболее божественной» части своей души, т.е. познания и разумения.

Но дело не только в том, что сама философская идея самопознания зародилась в Академии, и даже не в том, что александрийцы и каппадокийцы были хорошо знакомы с Платоном, а потому и мы должны (это довод, но речь не об этом). Философия как духовная практика неотделима от изучения философских текстов. Чтение и изучение сами по себе — практика. Они требуют аскетизма, внутренней дисциплины, сосредоточенности. Но что еще более важно, чтение — это опыт обращения к самому себе.

Скажут, что Сократ ничего не писал. Это верно. Но это не значит, что он ничего не читал: более того, в «Федре» он признается, что помешан на том, чтобы слушать чтение сочинений. И главное: надпись на храме Аполлона в Дельфах он все-таки знал — и с этого началось не только его, но и наше философствование, ведущее от познания текста к познанию себя, а от познания себя — к познанию Бога.

ХРИСТИАНСКИЕ ФИЛОСОФЫ | БОГОЯВЛЕНСКИЙ КАФЕДРАЛЬНЫЙ СОБОР В ЕЛОХОВЕ :: Официальный сайт

Христианская философия – вещь достаточно проблематичная. Много ли найдется среди философов, живших в христианскую эру, таких, в центре учений которых стоит Христос?

Вряд ли это можно сказать даже в связи с построениями Канта, Гегеля. Хотя они были не только верующими людьми, но и системы их носили, несомненно, религиозный характер.

Очевидно, философия, претендующая на звание христианской, не выдерживает самого главного требования – присутствия в ней Христа.

И в истинном смысле слова христианские философы – это монахи подвижники, чья жизнь, действительно, обращается вокруг Христа и чьи рассуждения, если они доверены бумаге, полностью соответствуют учению Христа. И имеют Его центром и источником своего спасения.

Христианской философия, вероятно, может быть признана, если она опирается на те истины и догматы, которые лежат в основе христианского богословия.

Если в основе учения стоят православные догматы, его считают христианским.

В том же, что часто называют христианской философией, на самом деле совсем немного христианства.

Христианская истина, хранимая Церковью, отдельными мыслителями настолько секуляризована и индивидуализирована, что в их идеях, порой, невозможно почувствовать христианский дух. Потому историю философии называют иногда историей ересей или заблуждений.

Поясним сказанное примером. В известном кантовском понятии «вещи в себе» существует память о трансцендентном – потустороннем Боге христианского богословия.

Как Божественная Сущность всегда остается для разума тайной, так же и «вещь в себе» оказывается недоступной для опытного познания.

Христианский настрой сохранился в системе Канта лишь как чувство присутствия мировой тайны. Но все же Кант оказывается более христианским мыслителем, чем Гегель – «биограф Мирового Духа». Поскольку в гегелевской системе тайна отсутствует полностью. Ступени становления гегелевской абсолютной идеи в точности соответствуют тем «логическим» (соответствующим «Науке логики» Гегеля) ступеням, которые воздвигает разум человека.

Абсолютный Дух у Гегеля до деталей охвачен человеческим сознанием. «Божественным» в нем остается лишь его единство и совмещение противоречий.

Последнее признано отличительной чертой Божества мыслителем XV века Николаем Кузанским, который в свою очередь ориентировался на отрицательное богословие. В представлении же о развитии Абсолюта сказалось влияние на Гегеля разного рода эволюционных гностических концепций.

Интересно обстоит дело с русской религиозной философией конца XIX – начала XX века. Трудно все же отказать ей в именовании христианской. Иначе какая же она? Языческая? Иудейская? Буддистская?

Элементы этих религий в ней, несомненно, присутствуют. Но все же не они определяют ее стиль.

В теориях Владимира Соловьева, о. Павла Флоренского, о. Сергия Булгакова, а также Николая Лосского и Семена Франка ключевым было представление о так называемом всеединстве – единстве мира, сотворенного Богом.

В основе этих концепций – учение о Церкви как Теле Христовом апостола Павла. А также богословие обожения мира, разработанные восточными святыми отцами.

Но можно ли считать воззрения русских философов православными? Соловьев, Флоренский и Булгаков не останавливаются на вере в Церковь, но идут дальше. Они мифологизируют Церковь и сотворенный мир, видя за ними лицо Софии Премудрости Божией, что не свойственно православной мысли.

Соловьев абсолютизировал свои сомнительные мистические видения. В трудах Флоренского – так много уклонений в мистицизм, что православные элементы порой оказываются перемешанными с заблуждениями.

Софиология Булгакова не раз уже казалась православным исследователям еретической. Как видно, проблема христианской философии достаточно сложна.

Были ли отцы «испорчены» греческой философией? — Православие и гетеродоксия

Часто, особенно в некоторых протестантских кругах, увольнять отцов церкви на том основании, что они были «соблазнены» или «развращены» греческой философией и что их понимание веры отображает культурную среду того времени. , а не собственно библейское толкование. Даже многие ученые утверждали, что пытаться читать Библию так, как это делали отцы, в корне неверно, что Евангелие по своей сути еврейское, а не греческое.

Философ Чарльз Хартшорн, например, утверждал: «Библейские авторы не обсуждали греческие философские вопросы, и мы на свой страх и риск интерпретируем их так, как если бы они обсуждали их». Другие, такие как философ Альфред Норт Уайтхед и теолог Кларк Пиннок, похоже, думают, что миры греков и евреев резко противоположны друг другу на протяжении веков, предшествующих Новому Завету, и, следовательно, любые попытки интерпретировать его с помощью греческой философии следует рассматривать как искажение Писания.Как утверждал реформатский философ Николас Вольтерсторф: «Образцы классической греческой мысли несовместимы с образцами библейской мысли».

Напротив, хотя и древние греки, и евреи временами враждовали друг с другом, оба также признавали истину в школах мысли друг друга и каждый использовал аспекты друг друга для удовлетворения своих потребностей. Эта популярная идея изоляции евреев от эллинистического влияния, даже в Палестине, является необоснованным упрощением очень сложной встречи культур.Как заметил историк и классик Эрих С. ​​Груен, «иудаизм и эллинизм не были ни конкурирующими системами, ни несовместимыми концепциями». То, что на самом деле было обнаружено десятилетиями исследований в самых разных дисциплинах, — это увлекательный тип древнего межрелигиозного диалога, в котором евреи и греки признавали мудрость друг друга, принимая и применяя то, что соответствовало их собственным традициям, отвергая все, что имело место. не. Эти отказы, возможно, не были из тех уважительных разногласий, которые существуют сегодня у людей, но их отсутствие вежливости не дает оснований упускать из виду многие области, в которых эти два мира пересекались.

Соответственно, несмотря на то, что некоторые хотели бы утверждать, степень эллинизации еврейской жизни и мысли к первому веку нашей эры не должна ограничиваться диаспорой (т.е. еврейскими общинами за пределами Иудеи). Фактически, некоторые, такие как историк Мартин Хенгель, продемонстрировали полное проникновение эллинизма в Палестину с третьего века до нашей эры. К первому веку нашей эры греческий язык и культура затронули буквально все слои еврейского общества. Более того, мы даже находим, что в случаях самого крайнего противостояния эллинизации, таких как Маккавеи, 1 Енох и Бен Сира (Ecclesiasticus), все еще существуют элементы греческого языка, культуры и мысли, даже в разгар антипатии. -Эллинистическая полемика.

Более того, значительное влияние эллинизма на евреев диаспоры хорошо установлено, поскольку отношение таких евреев к греческой философии было гораздо более благоприятным. Как сказал Гарри Острин Вулфсон, знаток трудов древнего эллинистического еврейского философа Филона Александрийского, «еврей, обученный Священному Писанию, неосознанно подходил к другим богам с позицией, изучающей сравнительное религиоведение». Ничто из этого не предназначено для изображения иудаизма Второго Храма (515 г. до н.э. — 70 г. н.э.) как синкретического, а просто для демонстрации того, что евреи этого периода, сознательно или бессознательно, признали, что свет Божьей истины сиял и среди греков, хотя и в несколько уменьшенном виде.

Кроме того, мы должны учитывать значительную силу еврейского и другого семитского влияния на эллинистическую культуру, а также растущее увлечение греков «варварской мудростью» в века, предшествующие рождению христианской церкви. Фактически, исследователь Нового Завета Дейл Б. Мартин заметил: «Большинство современных ученых согласны с тем, что все формы греческой культуры в тот же период находились под влиянием« восточных »культур, поэтому вопрос о том, является ли что-то эллинистическим или еврейским, может показаться неправильным. вводящий в заблуждение вопрос.”

Интересно, что Хенгель отметил, что это влияние частично связано с подъемом стоицизма и идей «мирового гражданства» и эллинизма через образование. Более того, стоическая оценка «варварской мудрости» приводит его к выводу, что «в каком-то смысле заимствование евреями стоических представлений от Бен Сира и Аристобула до Филона было восточной интерпретацией, снова возвращенной». Платон, возможно, не читал Моисея, как утверждали многие ранние христианские апологеты, но древние идеи Ближнего Востока действительно повлияли на греков.Они получили свой алфавит (и многие из своих божеств) от финикийцев, а Климент Александрийский подробно каталогизировал явные ссылки на древний Ближний Восток греческими философами в своем Stromata .

При таком перекрестном опылении мы не должны удивляться, обнаружив следы греческой философии во многих произведениях еврейской литературы Второго Храма, таких как Экклезиастик, Мудрость Соломона и Заветы Двенадцати Патриархов, среди прочих. , а также работы Филона Александрийского, который был знаком почти со всеми школами греческой философии и использовал их концепции в качестве экзегетических инструментов.Хотя широко распространено мнение, что Бен Сира, Премудрость и другие источники Второго Храма непосредственно повлияли на Новый Завет, между трудами Филона и Новым Заветом существует так много параллелей, что мы, по крайней мере, должны предполагать общее влияние.

Более того, широкое использование греческой мысли в святоотеческий период само по себе дает еще больше доказательств в поддержку использования греческих концепций в качестве экзегетических и богословских инструментов. Если так понимали веру ранние христианские толкователи, почему некоторые так стремятся отказаться от нее сегодня, не имея на то оснований? Мы просто не можем обойти возможность греческого влияния на Новый Завет, что дает нам основания пересмотреть полезность греческой философии для библейских исследований, а также оправдание ее использования отцами Церкви.

Однако я хотел бы быть предельно ясным, что в мои намерения не входит распространение греческого влияния над / против еврейского, и я не предполагаю, что авторы Нового Завета слепо приняли греческие концепции. Скорее, поскольку евреи Второго Храма «обрезали» греческую философию через свою традицию, первые христиане «крестили» ее своей верой во Христа. Меня беспокоит широкое влияние греческой философии на иудаизм Второго Храма и, как следствие, на христианство Нового Завета.В самом деле, отрицать это греческое влияние — значит отрицать значительную часть еврейской мысли , отраженной во всем Новом Завете. Сказав это, я не верю, что христианская вера представляет собой просто творческое сочетание греческих и еврейских идей, а скорее, что она превосходит их обе и все другие. Процитируя апостола Павла, в новизне христианской веры «нет ни грека, ни иудея… но Христос есть все и во всем» (Колоссянам 3:11).

Но разве Святой Павел не предостерегает нас от опасностей греческой философии? В конце концов, писал он,

Берегитесь, чтобы никто не обманул вас философией и пустым обманом, согласно человеческим традициям, согласно основным принципам мира, а не согласно Христу.Ибо в Нем обитает вся полнота Божества телесно; и вы полны в Нем, Который есть глава всего начальства и власти. (Колоссянам 2: 8-10)

Экзегетически здесь важно отметить четкий контраст. Святой Павел не критикует всю философию . Он критикует философию «в соответствии с традициями людей, в соответствии с основными принципами мира». Следовательно, он согласен с философией «согласно Христу». Но что это могло быть для него?

Мы знаем из Деяний 17, что св.По крайней мере, Павел был знаком со стоиками. Он благосклонно цитирует «Гимн Зевсу» Клеанта. «Зевс» — это имя, которое стоики использовали для обозначения единого Бога выше всех богов — Логоса или «Вселенского разума», но на самом деле это не бог языческого пантеона. Итак, если предположить, что он был последовательным, по крайней мере, некоторые аспекты стоицизма считаются философией «согласно Христу».

Это имеет смысл; Св. Иоанн начинает свое Евангелие памятными словами: «В начале был Логос» (Иоанна 1: 1). Идея Логоса, кажется, первоначально пришла от Гераклита, но она присутствовала в самой ранней стоической мысли.К первому веку нашей эры другие школы греческой философии, такие как средние платоники, также включили его. В любом случае, любой древний читатель Евангелия от Иоанна сразу же подумал бы об этой греческой идее, помимо, без сомнения, семитской идеи Божественной Мудрости, найденной в Притчах 8 или Мудрости 9, и о том, что Бог говорит о существовании мира посредством слова другое значение греческого «логос») в Бытии 1.

Учитывая, что Иоанн утверждает, что Иисус — это Логос, «ставший плотью» (Иоанна 1:14), имеет смысл, что любая школа греческой философии, признававшая божественный Логос, хотя бы несовершенно, была бы философией «согласно Христос.» Со стола? Вероятно, эпикурейство, которое было материалистическим, отрицало провидение и часто недоброжелательно воспринималось как гедонистическое. И, вероятно, тоже софизм, который, согласно безжалостной, но популярной характеристике Сократа в Апологии Платона , имел тенденцию просто «обманывать [людей] убедительными словами» (Колоссянам 2: 4) под видом обучения мудрости, но с настоящей целью просто зарабатывают деньги на своих учениках.

Это не означает, как я уже отмечал, что поэтому любая другая греческая идея будет честной игрой.Скорее, как о. Жорж Флоровский писал об этом в трудах древних христиан: «Эллинизм был как бы рассечен Мечом духа, поляризован и разделен, и возник« христианский эллинизм »». Святой Павел увещевает нас: «Не уподобляйтесь этому миру, но обновляйтесь обновлением ума вашего, дабы вы могли испытать, что такое добрая, угодная и совершенная воля Божья» (Римлянам 12: 2).

Этот вид проницательности требует аскетической практики бдительности — молитвенного просеивания всех мыслей и страстей, возникающих в нашем сознании, постоянно задаваясь вопросом, действительно ли какое-либо данное понятие или убеждение «согласно Христу».На протяжении всей христианской истории, начиная с Нового Завета, христиане подходили к нехристианской философии таким образом: положительно, но не некритично.

Нам было бы хорошо, если бы мы продолжали не только позитивно присваивать древнегреческую философию, но и использовали этот метод для присвоения даже философии других народов, мест и времен в той мере, в какой они помогают нам более ясно видеть широту Бога мудрости, вести поистине праведную и добродетельную жизнь в соответствии с Его волей и обновлять наш разум через покаяние и веру в Его Сына Иисуса Христа.

Статьи по теме

Эпиктет | Интернет-энциклопедия философии

Эпиктет (произносится как Epic-TEE-tus) был представителем стоицизма, который процветал в начале II века н. Э., Примерно через четыреста лет после того, как в Афинах была основана стоическая школа Зенона из Кития. Он жил и работал сначала студентом в Риме, а затем учителем в своей школе в Никополе в Греции. Наши знания о его философии и его методе как учителя приходят к нам через две работы, составленные его учеником Аррианом, Discourses и Handbook .Хотя Эпиктет основывал свое учение на трудах ранних стоиков (ни один из которых не сохранился), которые касались трех ветвей стоической мысли: логики, физики и этики, «Дискурсы » и «Справочник » почти полностью сосредоточены на этике. Роль учителя-стоика заключалась в том, чтобы побудить своих учеников жить философской жизнью, конечной точкой которой было eudaimonia («счастье» или «процветание»), чтобы обеспечить их, проживая жизнь разума, что для стоиков означало жить. добродетельно и живя «по природе». eudaimonia («счастье») тех, кто достигает этого идеала, состоит из ataraxia (невозмутимость), apatheia (свобода от страсти), eupatheiai («добрые чувства»), а также осознания и способности чтобы достичь того, что считается живым, как и должно разумное существо. Ключ к превращению себя в стоика , софоса (мудрого человека) — это узнать, что «в его власти», а это «правильное использование впечатлений» ( phantasiai ), что в общих чертах подразумевает не суждение как хорошее. или плохое все, что кажется одному.Ибо единственное, что хорошо, — это действовать добродетельно (то есть мотивировано добродетелью), а единственное, что плохо, — это действовать злобно (т. Тот, кто стремится достичь прогресса как стоик ( prokoptôn ), понимает, что их сила рациональности — это фрагмент Бога, чье материальное тело — своего рода разреженный огненный воздух — смешивается со всем творением, разумно формируя и направляя недифференцированную материю. чтобы сделать мир таким, каким мы его переживаем.Задача prokoptôn , таким образом, состоит в том, чтобы «жить согласно природе», что означает (а) следовать жизненному пути, разумно реагируя на собственные потребности и обязанности общительного человека, но также (б) полностью принимая судьба человека и судьба мира исходят непосредственно от божественного разума, который делает мир лучшим из возможных.

Содержание

  1. Жизнь
  2. Письма
    1. Дискурсы
    2. Справочник
  3. Стоицизм Эпиктета
  4. Ключевые концепции
    1. Обещание философии
    2. Что действительно хорошо
    3. Что в нашей силе
    4. Как правильно использовать оттиски
    5. Три топоя
      1. Дисциплина желания
      2. Дисциплина действия
      3. Дисциплина согласия
    6. Бог
    7. О жизни в согласии с природой
    8. Метафоры жизни
    9. Прогресс
  5. Глоссарий терминов
  6. Ссылки и дополнительная литература
    1. Переводы Epictetus
    2. Переводы эллинистических философов, включая стоиков
    3. Предметы, конкретно касающиеся Эпиктета
    4. Статьи, касающиеся стоической философии и / или эллинистической этики в целом
    5. Другие статьи по эллинистической философии в целом

1.Жизнь

Можно нарисовать только базовый набросок жизни Эпиктета. Ресурсы, имеющиеся в нашем распоряжении, включают лишь несколько ссылок из древних текстов, к которым мы можем добавить несколько намеков, которые Эпиктет делает в своей жизни в Discourses .

Эпиктет родился примерно в 55 году н. Э. В Иераполе во Фригии (современный Памуккале на юго-западе Турции). Мальчишкой он каким-то образом попал в Рим как раб Епафродита, богатого и могущественного вольноотпущенника, который сам был рабом императора Нерона (он был административным секретарем).Еще будучи рабом, Эпиктет учился у учителя-стоика Мусония Руфа.

Автор Цельс (вероятно, младший современник Эпиктета) рассказывает историю, которую цитирует ранний христианин Ориген ( c .185–254) в Contra Celsum 7.53, — что Эпиктет, еще будучи рабом, подвергался пыткам. его хозяин, который выкрутил ему ногу. Совершенно хладнокровно перенеся боль, Эпиктет предупредил Епафродита, что его нога сломается, а когда она сломалась, он сказал: «Вот, разве я не говорил вам, что она сломается?» И с того времени Эпиктет хромал.Однако Suda (десятый век), хотя и подтверждает, что Эпиктет был хромым, приписывает его болезнь ревматизму.

В какой-то момент Эпиктет был освобожден, а примерно в 89 году вместе с другими философами из Рима был изгнан императором Домицианом. Он отправился в Никополь в Эпире (на северо-западе Греции), где открыл свою школу, которая приобрела хорошую репутацию, привлекая многих римлян из высшего сословия. Одним из таких учеников был Флавий Арриан ( c .86–160), который составил Discourses и Handbook , а затем служил на государственной должности при императоре Адриане и оставил свой след в качестве уважаемого историка ( большая часть его сочинений сохранилась).Ориген ( Contra Celsum 6.2) сообщает, что Эпиктет был более популярен в свое время, чем Платон в свое время. Авл Геллий ( c .125– c . 165) сообщает, что один из учителей Марка Аврелия, Герод Аттик ( c .101–177), считал Эпиктета «величайшим из стоиков» ( Аттические ночи. 1.2.6).

Наши источники сообщают, что Эпиктет не женился, не имел детей и дожил до преклонного возраста. Что касается брака и детей, мы можем отметить рассказ Лукиана ( Demonax 55) о философе-цинике Демонаксе, который был учеником Эпиктета.Услышав, как Эпиктет уговаривает своих учеников жениться и заводить детей (поскольку долг философа было обеспечить замену на тот момент, когда они умрут), он саркастически спросил Эпиктета, может ли он жениться на одной из своих дочерей.

2. Письма

Похоже, что Эпиктет сам ничего не писал. Имеющиеся у нас работы, в которых представлена ​​его философия, были написаны его учеником Флавием Аррианом. Мы можем предположить, что Discourses и Handbook были написаны примерно в 104–107 годах, в то время, когда Арриан (родился c .86), скорее всего, был студентом.

Доббин (1998), однако, придерживается точки зрения, что Discourses и Handbook на самом деле написаны самим Эпиктетом; В конце концов, Suda действительно говорит, что Эпиктет «много писал». Доббина не до конца убеждает заявление Арриана в его посвященном предисловии о том, что он записал слова Эпиктета дословно ; во-первых, стенографические техники в то время были примитивными и в любом случае оставались прерогативой государственных служащих; во-вторых, большинство дискурсов слишком отточены и слишком похожи на тщательно продуманную прозу, чтобы быть продуктом импровизированных дискуссий; и, в-третьих, некоторые из бесед (особенно 1.29, 3.22 и 4.1) слишком длинны для импровизированных разговоров.

Невозможно решить этот вопрос с уверенностью. Действительно ли имеющиеся у нас тексты представляют собой серьезную попытку записать Эпиктета за работой дословно , были ли черновые тексты позже отредактированы и переписаны (что кажется вполне вероятным), возможно, Эпиктетом, или Эпиктет действительно написал тексты сам? опираясь на его воспоминания в качестве лектора с лишь случайными попытками строго дословно точности, мы никогда не узнаем.Но в чем мы можем быть уверены, независимо от того, кто на самом деле написал эти слова на папирусе, чтобы сделать первый набросок текста в том виде, в каком мы его имеем сегодня, так это то, что эти слова были предназначены для представления стоической моральной философии в терминах и стиле, которые Эпиктет работал учителем, стремясь привести своих учеников к философскому просвещению, как это понимали стоики.

а. Дискурсы

Написанные на греческом койне, повседневной современной форме языка, Discourses Эпиктета, по-видимому, записывают обмен мнениями между Эпиктетом и его учениками после завершения формального обучения в течение дня.Внутренние текстовые свидетельства подтверждают, что труды ранних философов-стоиков (Зенона, Клеанта и Хрисиппа) читались и обсуждались на занятиях Эпиктета, но этот аспект учения Эпиктета не записан Аррианом. Таким образом, у нас есть интимные, хотя и серьезные дискуссии, в которых Эпиктет стремится заставить своих учеников тщательно обдумать, в чем состоит философская жизнь — для стоика — и как жить ею самому. Он обсуждает широкий круг тем, от дружбы до болезни, от страха до бедности, о том, как обрести и поддерживать спокойствие и почему мы не должны злиться на других людей.

Не все дискурсов , похоже, сохранились, поскольку древний византийский ученый Фотий ( c 0,810– c 0,893) сообщает, что полный текст первоначально состоял из восьми книг, тогда как все, что у нас есть сегодня, — это четыре книги. Поскольку текст, глава за главой, перескакивает на разные темы и не демонстрирует упорядоченного развития, не всегда очевидно, что чего-то не хватает, и действительно, ссылка на восемь книг может быть ошибочной (хотя другой автор, Авл Геллий, в Attic Ночей 19.1.14 относится к пятой книге из Discourses ). Диапазон тем достаточно широк, чтобы мы были достаточно уверены в том, что даже если часть текста была потеряна, то, чего нам не хватает, в целом повторяет и пересматривает материал, который у нас есть в книге, по мере того, как он дошел до нас. (Чтобы найти переводы Discourses онлайн, посетите мою страницу «Переводы Эпиктета в Интернете» на моем сайте BT или моем сайте Geocities.)

г. Справочник

Эта небольшая книга, кажется, представляет собой реферат из «Дискурсов » , в которых основное внимание уделяется ключевым темам в учении Эпиктета стоической этике.Часть текста взята из Discourses , и тот факт, что не весь его можно соотнести с отрывками из более крупной работы, поддерживает точку зрения, что некоторые из Discourses действительно были утеряны. (Чтобы найти переводы Handbook онлайн, посетите мою страницу «Переводы Эпиктета в Интернете» на моем сайте BT или моем сайте Geocities.)

3. Стоицизм Эпиктета

Труды ранних стоиков Зенона (335–263 до н. Э.), Основателя школы Хрисиппа (.290–207 до н. Э.), Чрезвычайно влиятельной третьей главы Стоа и других, сохранились только в виде цитированных фрагментов, найденных в более поздних работах. Возникает вопрос, в какой степени Эпиктет сохранил исходные доктрины стоической школы и в какой степени, если таковые имеются, он расширил свои рамки новыми акцентами и собственными нововведениями. Ученый-эпиктет девятнадцатого века Адольф Бонхёффер (1998, 3) отмечает: «[Эпиктет] полностью свободен от эклектики Сенеки и Марка Аврелия; и, по сравнению со своим учителем Мусонием Руфом … его работа обнаруживает значительно более тесную связь со стоической доктриной и терминологией, разработанной главным образом Хрисиппом.Внутренние свидетельства «Бесед » указывают на то, что Эпиктет действительно был верен ранним стоикам. В 1.4.28–31 Эпиктет в высшей степени восхваляет Хрисиппа, говоря о нем: «Как великий благодетель, указывающий путь! … Кто открыл, выявил и сообщил всем правду не только о жизни, но и о хорошей жизни »(перевод с английского« Hard »). Было бы непоследовательно, если не полностью смешно, восхвалять Хрисиппа в таких выражениях и затем отходить от учения великого человека.В 1.20.15 Эпиктет цитирует Зенона, а в 2.6.9–10 он цитирует Хрисиппа, чтобы поддержать свои аргументы. Авл Геллий ( Attic Nights, , 19.1.14) говорит, что « Discourses » Эпиктета «несомненно согласуются с трудами Зенона и Хрисиппа».

Ученые согласны с тем, что «учение о трех темах ( topoi )» (области исследований), которое мы находим в Discourses , происходит от Эпиктета (см. Bonhöffer 1996, 32; Dobbin 1998, xvii; Hadot 1998, 83). ; См. 1923, 107).Старый отец (1925, xxi, прим. 1) во введении к своему переводу Discourses отмечает, что «это тройное деление … является единственным заметным оригинальным элементом … найденным у Эпиктета, и это скорее педагогический прием для ясного понимания. презентация, чем новаторство в мысли ». Наш энтузиазм по поводу того, что это разделение является полностью оригинальным для Эпиктета, следует смягчить чтением отрывков из Моральных посланий Сенеки (75,8–18 и 89,14–15), где мы также находим тройное разделение этики, которое, хотя и не совсем похоже на Эпиктета. Схема предполагает возможность того, что и Сенека, и Эпиктет опирались на работы своих предшественников, которые, к сожалению, не сохранились.Достаточно так сказать, то, что Эпиктет учит посредством своего тройного деления, полностью соответствует принципам ранних стоиков, но то, как он это делает, является уникальным его собственным методом. Программа обучения и упражнений, которых придерживались ученики Эпиктета, в результате отличалась от программы, которую преподавали его предшественники, но конечный результат состоял в особом стоическом взгляде на себя и на мир в целом и в способности « жить ». философская жизнь », было то же самое.

4. Ключевые понятия

а. Обещание философии

Эпиктет, наряду со всеми другими философами эллинистического периода, считал, что моральная философия имеет практическую цель — направлять людей к лучшей жизни. Цель заключалась в том, чтобы жить хорошо, чтобы обеспечить себе eudaimonia («счастье» или «цветущая жизнь»), и разные школы и философы того периода предлагали разные решения относительно того, как победить жизнь eudaimôn .

Не менее верно для нас сегодня, чем для древних, немногие люди довольны жизнью (не говоря уже о полном довольстве), и то, что способствует любому удовлетворению, которое может быть получено, почти наверняка недолговечно и преходяще.

Задача учителя-стоика начинается с понимания того, что (вероятно) каждый не является eudaimôn большую часть или даже все время; что для этого есть причина и, что наиболее важно, есть решения, которые могут исправить это плачевное положение дел.

Действительно, Эпиктет метафорически говорит о своей школе как о больнице, в которую студенты будут приходить в поисках лечения от своих болезней ( Discourses 3.23.30). Каждый из нас, просто будучи человеком и живя в обществе, хорошо понимает, что составляет эти недуги. В течение повседневной жизни нас преследуют разочарования и неудачи всех мыслимых типов. Нашим заветным предприятиям мешают и мешают, нам приходится иметь дело с враждебными и оскорбительными людьми, и мы должны справляться с трудностями и тревогами, вызванными неудачами и болезнями, постигшими наших друзей и родственников.Иногда мы сами болеем, и даже тем, кому посчастливилось иметь крепкое здоровье, приходится сталкиваться с фактом собственной смертности. Среди всего этого лишь немногие наделены прочными и полезными отношениями, и даже эти отношения, наряду с всем , составляющим человеческую жизнь, полностью преходящи.

Но что такое философия? Разве это не означает подготовку к тому, чтобы встретить то, что с нами происходит? ( Обсуждения 3.10.6, пер. Старый отец)

Болезни, которые мы страдаем, — говорит Эпиктет, — результат ошибочных представлений о том, что действительно хорошо. Мы вложили свою надежду в неправильные вещи или, по крайней мере, вложили ее в неправильный путь. Наша способность процветать и быть счастливыми (достичь eudaimonia ) полностью зависит от наших собственных характеров, от того, как мы относимся к себе, другим и событиям в целом. Какими качествами будут обладать наши персонажи, полностью зависит от нас. Поэтому то, насколько хорошо мы будем процветать, также полностью зависит от нас.

г. Что действительно хорошо

Центральное утверждение стоической этики состоит в том, что только добродетели и добродетельная деятельность являются хорошими, и что единственное зло — это порок и действия, мотивированные пороком (см. Discourses 2.9.15 и 2.19.13). Когда кто-то стремится к удовольствиям или богатству, скажем, полагая, что эти вещи хороши, стоики считают, что этот человек совершил ошибку в отношении природы преследуемых вещей и природы своего собственного существа, поскольку стоики отрицают такие преимущества. как удовольствие и здоровье (богатство, статус и т. д.) хорошо , потому что они не приносят пользу тем, кто ими обладает, при любых обстоятельствах.С другой стороны, добродетель, задуманная как способность разумно использовать такие преимущества, будучи единственным кандидатом на то, что всегда приносит пользу, считается единственным добром (см. Платон, Euthydemus 278e – 281e и Men

Православная Канада — Канадский журнал православной мысли и богословия

Приближаясь к образованному человеку в постхристианскую эпоху
ПРОЛОГ
С точки зрения причинной связи присутствие кислорода является необходимым, но не достаточным условием возникновения пожара.Кислород плюс горючие материалы плюс зажигание спички свидетельствует о достаточных условиях для возгорания. (Уильям Л. Риз) 1
Общая тема конференции «Культурный (или образованный) человек в эпоху дехристианизации».

Процесс дехристианизации в западных странах начался не недавно; и не продукт какой-либо отдельной эпохи, движения или влияния. Частично распад единого христианского образования в Западной Европе был результатом вырождения и коррупции духовенства, от самых высоких до самых низких.Этот распад заложил основу для недоверия к христианской вере, которое медленно росло в более образованных классах западного общества. Если бы кто-то мог поставить единственный случай в основе фактической дехристианизации, это, вероятно, был бы суд над Галилеем. Осуждение Галилея фундаменталистскими силами Латинской церкви вызвало цепную реакцию по всей Европе, которая привела к первоначальному процессу дехристианизации. Джордано Бруно незадолго до этого был сожжен на костре за «преступление» коперниканства: он утверждал, что 2 Земля движется вокруг Солнца и что небеса неподвижны, полупрозрачные твердые кольца, притянутые духовными сущностями.Галилей подтвердил идеи Коперника и Бруно, и ему пригрозили смертью, если он не откажется от истины. Поскольку его произведения, запрещенные в Италии, тем не менее были опубликованы в Северной Европе, образованные и культурные люди на всем Западе сочли бы эти инциденты христианской войной против истины.

Не было немедленной волны дехристианизации, но ледник начал таять, и струйка сомнения вскоре превратилась в поток. Христианство настолько глубоко укоренилось в культурах Европы, что потребовалось еще три столетия, чтобы нечто вроде всеобщей дехристианизации стало очевидным.

С судом над Галилеем начался процесс деконструкции. Сначала этот процесс был медленным и связан только с сомнениями по поводу космологических доктрин. Однако он начал набирать скорость и ускорялся, как мяч, который Галилей катил по склону, скорость которого увеличивалась со скоростью фут / сек2. С каждым столетием эта деконструкция увеличивалась, как квадрат секунд в ускорении в эксперименте Галилея.

Протестантская Реформация, которая сделала возможным распространение работ Галилея, была величайшим процессом деконструктивизма в истории.В течение столетий после великого раскола многие учения, развивавшиеся в Западной церкви, вызывали сомнения. Эти сомнения были значительно усилены алчностью и дегенеративным образом жизни духовенства, особенно духовенства самого высокого ранга.

  1. Словарь философии и религии: восточная и западная мысль
    (Humanities Press, Atlantic Highlands, NJ, 1981, p.381).
  2. Он также был пантеистом, что было частью обвинения против него, однако наше чувство морали к настоящему времени развилось до такой степени, что мы больше не терпим сжигания на костре людей, которые с кем-то не согласны.

Деконструкция Латинской церкви началась уже к тринадцати сотням. В ту эпоху различные гностические движения набирали силу в Западной Европе, как и раньше на Востоке. Большая часть силы гностических движений заключалась в их протесте против дегенеративного образа жизни и отдаленности духовенства как в Византийской, так и в Латинской церквях. Однако после шестнадцати сотен сомнения возникли гораздо более глубокие. Обвинения, которые Мартин Лютер прибил к дверям Собора Всех Святых в Виттенберге 31 октября 1517 года, касались только церковных вопросов.Сомнения, порожденные сожжением Джордано Бруно и осуждением Галилея 21 июня 1633 года (оба были признаны виновными в «коперниканстве»), носили более всеобъемлющий характер. Когда Лютер выражал сомнения относительно богословия, жизни и достоинства Латинской церкви, он озвучивал только сомнения, которые
регулярно возникали на протяжении веков. После Лютера Западная церковь была захвачена потоком деконструктивизма, который мы называем Реформацией. Слияние обоих потоков деконструкции было неизбежным.

Деконструкция, начатая делом Галилея, относилась не только к Западной христианской церкви, но и к самому христианству. Протестантская Реформация привела к деконструкции христианской церковной истории и традиций. Это в конечном итоге подорвало бы сами концепции традиции и иерархической структуры
. Сначала это коснулось только Церкви. Однако по мере того, как эта деконструкция набирает силу, уважение ко всем традициям и иерархической структуре в обществе будет подорвано.Это будет иметь огромные последствия, с которыми все еще борются в двадцать первом веке. Подрыв традиционной семейной парадигмы был бы одной из самых заметных жертв протестантского деконструктивизма.

Эта другая форма деконструкции, для которой мы рассматриваем суд над Галилеем как первую веху, стала прямым вызовом всему христианству и самой религии. Дело не в том, что возникающая научная революция противоречила христианству.Наука не создавала эту деконструкцию; скорее это была властная реакция христианских лидеров и интеллектуалов, которая создала этот процесс. Именно сами христианские лидеры вызвали наибольшие сомнения в христианстве у простых людей. Реформация была началом либерализма и либеральной демократии. В конечном итоге это позволило людям отрицать все формы морального и духовного авторитета. Мало того, что традиция была отвергнута в понимании веры и Писания, но теперь каждый человек стал его личным авторитетом в толковании Писания и самой христианской веры.Почти истерическая реакция со стороны некоторых христианских лидеров на труды Чарльза Дарвина только разожгла пламя этого деконструкции христианства. Дело не в том, что Дарвина нельзя было читать критически или чтобы нельзя было не согласиться с его выводами, но паника
, с которой был осуществлен ответ, оказала глубоко негативное воздействие. Еще хуже был явно нечестный ответ со стороны многих христиан-фундаменталистов, не последней из которых является мошеннический «научный креационизм», которого достаточно, чтобы заставить многих образованных людей с подозрением относиться к христианству.
Таким образом, мы должны со всей честностью утверждать, что процесс дехристианизации действительно был начат христианскими лидерами и апологетами. Фундаментализм вкупе с подрывом уважения к авторитету и традициям
мог привести только к подрыву самого института. Если христиане-фундаменталисты были сбиты с толку и доведены до истерии самой истиной, и если, как учили протестанты, священная традиция и иерархическая структура — зло, то от движения, основанного Иисусом Христом и Его апостолами, практически ничего не осталось.В христианстве не осталось основания, не имеющего живой священной традиции или авторитета, с помощью которого оно толкует Священное Писание и символы веры. Без фундамента остается только сооружение, которое рухнет от наводнения или землетрясения. Потоп медленно начался с суда над Галилеем и достиг своего пика с дебатами о Дарвине. Землетрясение было спровоцировано протестантской Реформацией, которая разрушила фундамент и заставила здание начать рушиться.Каким-то образом протестантизму так и не удалось осознать истину о том, что, подрывая традиционные структуры и авторитет в Церкви, они посеяли семена того же разрушения общества и семьи. После этого их тайные поиски козлов отпущения лишили их возможности осознать реальные проблемы и проблемы, связанные с упадком семейных ценностей и социальной структуры.

Вот почему я решил говорить о манере, в которой многие из наших современных священнослужителей и церковных руководителей продолжают подрывать возможность веры и преданности Церкви в нашем молодом и более образованном поколении.Мы сами являемся частью движения деконструкции христианской церкви и веры. Я хочу предположить, что эта конференция будет малоценной, если мы не будем обсуждать этот аспект состояния, которое мы называем «веком дехристианизации».
Термин «дехристианизация» сейчас кажется нам на Западе несколько устаревшим. Последние пятьдесят лет мы говорим о нашей «постхристианской эпохе». Позвольте мне начать с иллюстрации того, что мы подразумеваем под «постхристианской эрой»
.

В центре внимания этого термина было (1) отказ церковных институтов от прямых попыток контролировать общественную жизнь, (2) стремление тех, кто проповедует Евангелие, быть свободными делать это, не делая этого. в рамках структур, находящихся под влиянием государства, которые угрожают политической независимости церкви, (3) растущее признание того, что народ Божий не является большинством, тем более моральным большинством, но всегда может быть закваской в ​​хлебе нашей общей жизни.
Давайте подойдем к конкретной теме «дехристианизации» с точки зрения, которую слишком часто игнорируют.Я хотел бы кратко обсудить то, как некоторые христианские лидеры поддерживают и продвигают процесс дехристианизации общества.
Я регулярно преподаю и читаю лекции в ряде университетов Канады и Америки; включая два-три протестантских учреждения. В течение любого года у меня будет возможность поговорить с тысячами студентов и пообщаться с несколькими сотнями из них. Сомнения
, которые вызывают у студентов гражданских университетов, не всегда отличаются от тех, которые выражают студенты христианских колледжей и университетов.Оба будут упоминать христианский фанатизм и лицемерие, но антинаучный уклон фундаменталистов будет чаще упоминаться в гражданских институтах. Факторы
, которые отталкивают студентов обоих типов университетов или колледжей от христианства, тем не менее, часто одни и те же, хотя студенты-христиане с большей вероятностью будут поднимать действительно теологические вопросы. Среди православных молодых людей, с которыми я говорю, есть трагические различия в этих факторах, но эти конкретные факторы не ограничиваются образованной молодежью.Хотя у нас есть много образованных протестантов, обращающихся в православие, у нас также появляется все больше и больше людей, рожденных в вере, которые не посещают богослужения или вообще покидают церковь.
Позвольте мне высказать несколько замечаний по этим вопросам.
Образованная молодежь не менее духовна, чем предыдущие поколения. Во всяком случае, они более духовно настроены и ищут духовной основы больше, чем те, кто принимал религию как должное в более ранних поколениях.Почему же тогда христианство реже становится духовным средством выбора и почему так много людей, воспитанных в той или иной христианской религии, предпочитают искать духовную поддержку в других философских или религиозных движениях? За то короткое время, которое у меня есть, я хотел бы поделиться некоторыми выводами из моего довольно обширного опыта решения этих самых вопросов «на передовой», если использовать военное выражение. Я также хотел бы направить свои замечания в первую очередь на представителей нашей собственной традиции, руководителей Православной христианской церкви.Сегодня я хочу коснуться четырех конкретных областей. Некоторые из них, возможно, еще не столь очевидны в Румынии, но они будут, и они очень важны для нашей темы:
(1). Самой главной из болезней, отталкивающих людей от христианства, является духовная болезнь, называемая «фундаментализм». Он включает в себя как гипер-буквалистское толкование Писания, так и сухой, мертвый морализм, и, прежде всего, неоязыческое учение об искуплении проникло в некоторые учения православного мира.
(2). Высокомерие и отстраненность духовенства. Это включает в себя неспособность многих священников и иерархов взаимодействовать с верующими осмысленным и личным образом. Это также включает неспособность духовенства продолжать самообразование, чтобы они могли дать содержательные и убедительные ответы на
вопросов, поднятых образованными и культурными людьми.
Более того, слишком много священников, даже плохо подготовленных для этого, объявляют себя «духовными отцами», чтобы осуществлять власть и манипулятивный контроль над своей паствой, не понимая при этом истинного значения отцовства (что является истинным образцом для духовный отец).

(3). Народные суеверия преподаются, как если бы они были доктринами веры, а не учением здравого богословия. Часто это делают священнослужители, которые хотят манипулировать и неправомерно контролировать верующих через страх. Эта проблема затрагивает православных христиан больше, чем любую другую христианскую организацию
, и чаще всего встречается среди монахов. Это наиболее заметное отвлечение от духовной жизни православной церкви, сосредоточенной на Христе. Часто эти суеверия полностью отвлекают от осознания полноты благодати Святого Духа.
(4). Среди образованных людей, выросших в так называемых «евангелических» деноминациях протестантизма, самая частая жалоба, которую я слышу, называется «духовное насилие». Это одна из наиболее частых причин, по которым обращенные покинули эти конфессии и стали православными христианами. Это «духовное насилие» включает в себя огромные неизлечимые комплексы вины, которыми наваливаются люди даже в самых основных аспектах их человечности.
Евангелический фундаментализм, наряду с нашими собственными схоластами и фундаменталистами, более ответственны за дехристианизацию общества, чем любая другая сила в мире.Православная церковь, безусловно, не застрахована от своих собственных форм духовного насилия.
1
ФУНДАМЕНТАЛИЗМ И МОРАЛИЗМ

Массовый митинг настолько ценен, потому что именно там люди отказываются от разума и принимают упрощенные решения (Адольф Гитлер).

Отказ от разума, жестокость и зло чрезмерного упрощения — отличительная черта нового движения «религиозных правых» как в Канаде, так и в Америке. Хотя на первый взгляд это кажется восстановлением христианского влияния, на самом деле это новый гностицизм, питаемый и подпитываемый как движением Нью Эйдж, так и своего рода глубоким структурным страхом.. Попытки диктаторского чрезмерного упрощения в очень сложных вопросах человеческого существования и социальной жизни не только жестоки, но и вызывают разногласия. Каждый член этого фундаменталистского движения интерпретирует один из 100 или более противоречащих друг другу переводов Священного Писания так, как он или она «считает нужным». Это почти демонически высокомерное и высокомерное движение. Общей нитью, помимо гностицизма Нью Эйдж, является страх перед здравой и твердой современной наукой и война против нее. «Религиозные права» оказались в духовном рабстве у мифологического понимания Ветхого Завета и Книги Откровения (Апокалипсиса).Многие из его сторонников открыто выступают за провокацию своей версии «битвы Армагеддон», высокомерно полагая, что таким образом они могут ускорить возвращение Христа. Большинство из них придерживаются внутренне противоречивых доктрин «восхищения» и в то же время чисто гностического радикального дуализма в природе человека. В конце концов, это движение с его холодным моральным фашизмом порождает глубокое и длительное разочарование в христианстве; возможно, с религией в целом.
Двойные злокачественные новообразования, как я их считаю, фундаментализма и морализма являются главными причинами дехристианизации общества в Канаде и Америке, а также, я уверен, в Европе.Они также укрываются в элементах Православной церкви, особенно в
монастырях и «мирских братствах». По этой причине я хочу сначала обратиться к ним.
Как я уже упоминал, я ежегодно выступаю в нескольких университетах и ​​колледжах Канады и Америки. Некоторые из этих учреждений являются протестантскими и римско-католическими семинариями или евангелическими протестантскими университетами и школами. Вы можете быть поражены тем, что я говорю, но я спрашивал буквально тысячи студентов на протяжении многих лет: «Сколько из вас родились и выросли в христианских семьях, но отвергли христианство или отвернулись от него?» Когда я считаю руки, это часто оказывается большинство учеников в классе или аудитории.Я прошу некоторых студентов
поделиться с нами причинами своего решения. Подавляющее большинство ответов одинаковы, и они затрагиваются даже в христианских учреждениях, где студенты не полностью отвергли христианство. Обобщу их:

а. Мертвая мораль:

Мораль заключается в гораздо большей степени в том, насколько хорошо мы заботимся друг о друге, чем в том, какого поведения мы требуем от других. (Диакон Лев Пухало, 1973)

Оказывается, греческий иконописец и философ Фотий Контаглоу был прав, когда сказал, что западно-христианское представление о Боге является основной причиной атеизма на Западе.Возможно, более ясно, что истинным виновником является новая западная доктрина искупления, называемая «искуплением». Помимо
того факта, что это учение оставляет впечатление, будто Бог обладает личностью, которая в лучшем случае является почти смертоносным божественным фашизмом, оно противоречит доктрине и учению древней христианской церкви и было изобретено только в раннем средневековье. . Тот факт, что я слышал
таких настроений, выраженных буквально тысячи раз студентами, а часто и глубоко верующей евангелической протестантской молодежью, а также теми, кто уже полностью отказался от христианства, придает глубокое значение нашей теме.В самом деле, второй американский президент Джон Адамс поднял именно этот вопрос в своей переписке с третьим президентом Америки, масонским деистом Томасом Джефферсоном. У меня нет времени здесь говорить об этой доктрине и о том, как она противоречит православной христианской доктрине искупления, кроме как сказать, что Доктрина искупления действительно учит нас тому, что Христос умер, чтобы спасти нас от Бога. Доктрина сделала с западным христианством то, что свела христианскую веру к правовому кодексу правильного поведения, лишенного элемента внутренней борьбы ( аскезис; подвиг ) за внутреннюю трансформацию и преображение
сердца и разума. верующего.Этот правовой кодекс выражается не в подлинной морали, а в самодовольной и высокомерной системе мертвого морализма, когда христианство сводится к идеологически обоснованной программе «правильного поведения». Он становится безжизненным и бессмысленным. Эту бессодержательную идеологию
пришлось подкрепить, превратив церкви в центры поверхностных развлечений, эгоцентричных гимнов, которые укрепляли эго и самодовольство и отменяли идею борьбы за превращение внутреннего человека в живой образец истинной морали.Совершенно очевидно, что этот самоуверенный морализм используется как оружие для преследования и преследования других, которые могут не разделять фарисейскую интерпретацию внешнего моралистического поведения. Он не предоставляет духовных средств для достижения истинно нравственной жизни во Христе. Даже многие православные священнослужители в Северной Америке сейчас негласно или открыто отвергают концепцию духовной борьбы за преобразование сердца, особенно унижая посты Православной церкви и отговаривая людей из
соблюдать их.

Одна из сил дехристианизации культурного и образованного общества является одним из основных центров фундаменталистской политической активности. Основным направлением этого активизма является война против современной науки, усиленная всеобщим пренебрежением к потребностям беднейших слоев общества. Эта война, к которой присоединились некоторые православные священнослужители, подрывает христианское свидетельство нашего развивающегося знания об истинных социальных проблемах. Это препятствует действительному и конструктивному христианскому вкладу в решение неотложных социальных проблем, когда аргументы предлагаются из моралистической, идеологической системы, а не с какой-то разумной христианской точки зрения.Это заставило многих людей подвергнуть сомнению христианское послание в целом. Это помогло подорвать наши возражения против открытых абортов и наши усилия по сохранению брака и побудить молодые пары взять на себя твердое обязательство в
браке, а не просто жить вместе. Отчасти это связано с тем, что мертвый морализм говорит в терминах абсолютного «черного и белого» и не соотносит свою версию морали с реальностями жизни и подлинной духовной борьбой. Для любого вдумчивого наблюдателя должно быть очевидно, что в человеческих условиях не существует такой вещи, как абсолютное «черное и белое»; все должно быть видно скорее в оттенках серого.Все в пути; никто из нас еще не прибыл в то место, куда призвал нас Христос. Более того, морали нельзя успешно обучать, используя излишне упрощенные конкретные термины «хорошее и плохое». Мы должны придать морали значение и учить ее с точки зрения ее действительных разветвлений в жизни общества и личности. Постоянное утверждение морали в терминах «Бог сделает с тобой что-нибудь ужасное, если ты не сделаешь, как мы говорим» не только неэффективно, но и вызывает насмешки над Богом.Моральный закон — это не просто произвольное предпочтение со стороны Бога; истинная мораль дана, чтобы защитить нас от непосредственных негативных последствий в этой нынешней жизни и сделать возможным цивилизованное общество. Бог дал нам нравственные наставления как акт любви и заботы о нашем благополучии, а не просто как выражение божественных фетишей и досады, как это часто преподается.
Я уверен, что это «тяжелое высказывание» для многих, но я с уважением прошу вас открыть свой разум и подумать об этом серьезно и с молитвой, потому что у нас в Православной церкви слишком много схоластов-моралистов, которые также разрушают Христианская вера в сознании образованной и культурной молодежи.В каждом разговоре, который я вел со студентами-протестантами-евангелистами, как в своих учебных заведениях, так и в гражданских университетах, некоторые из них всегда отмечали, что христианское учение, которое они получили, не оставляет им ничего, кроме тяжелого бремени вины. чтобы решить эту проблему, и предпринимаются попытки прикрыть эту тьму поверхностной легкомысленной гимнологией, различными развлечениями и вызывающими транс эмоциями (что является приглашением к заблуждению) вместо подлинного поклонения.Это, как я уже говорил, обычная история, которую мы слышим от тысяч обращенных из евангелизма в православие как в Канаде, так и в Америке. Однако у Православной церкви есть свои разногласия и трагедии.

Морализм — это разновидность религиозности, которая стремится навешивать ярлыки и осуждать внешнее поведение. Он требует отказа от того, что он назвал «плохим», без глубокого анализа его корней и причин и без предложения конструктивной программы духовной борьбы. Почти всегда
просто доводит поведение до скрытого удовлетворения.Он часто скрывает реальное злодеяние под маской религиозности и последовательно подтверждает наше изречение о том, что моральное возмущение является формой недобровольного признания. Подобно тому, как патриотизм — последнее прибежище негодяя, так и морализм — последнее прибежище испорченного и коварного человека.
Тот же эмоциональный, но сухой и безжизненный схоластический морализм является раковой опухолью во многих местах Православной церкви. Нам нужно поговорить об этом достаточно подробно, когда для этого есть время. А пока позвольте св.Иоанну Златоусту сказать нам краткое наставление. «Бесполезно придерживаться правильного учения, но пренебрегать жизнью; и не способствует нашему спасению обретение добродетели, а пренебрежение истинным учением. ”(3 3. Комментарий к Книге Бытия, Проповедь 13: 4.)

Б. Фундаментализм:

С этого момента я расправляю уверенные крылья в космосе:
Я не боюсь преград из хрусталя или стекла:
Я рассекаю небеса и взлететь до бесконечности.
Джордано Бруно, 1591

Морализм, который я только что описал, является частью всех фундаментализмов в мире: христианских, исламских, философских, политических: все они имеют какую-то форму сухого, мертвого морализма, который они выдвигают как часть из их raison d’être .Другой вид фундаментализма, который нам здесь нужно рассмотреть, — это его аспект библейского буквализма. Мы вкратце коснулись этого выше. Когда христиане-фундаменталисты настаивают на абсолютном буквализме в толковании Библии, они делают атеизм неизбежным среди значительной части образованных и культурных людей. В основе этой пародии лежит требование, чтобы
человек верили в вещи, которые явно оказались ложными, чтобы быть «хорошими христианами». Христиане-фундаменталисты, которые настаивают на том, что мы должны верить в то, что динозавры и люди существовали в одно и то же время, или что Земле, даже Вселенной, не более 10 000 лет, и что никакая форма эволюции не имела места в Божьем плане и направлении творения : эти люди и их идеология — реальная сила, стоящая за ростом атеизма в нашем обществе.В самом деле, христиане-фундаменталисты являются главной причиной и движущей силой дехристианизации западного общества, и они будут основной причиной такой же дехристианизации и в православных христианских обществах. Они не только учат, что Христос умер, чтобы спасти нас от Бога (а не православной христианской доктрине искупления от власти смерти и рабства сатаны, и теозиса), но и требуют, чтобы мы выбирали между Богом и истиной, но не могут есть оба.

Фундаментализм может процветать только в атмосфере и культуре невежества.В сегодняшней Америке мы видим трагическое зрелище, когда фундаменталисты формируют политические движения в попытке заставить государственные школы прекратить преподавать современные науки и физику, потому что это противоречит их религиозной идеологии и эгоистическим моделям реальности. Тем не менее, я встречал тысячи глубоко верующих и преданных высокообразованных молодых людей, чья вера нисколько не поколебалась открытием, что динозавры вымерли за миллионы лет до появления людей, что Земле четыре миллиарда лет, что
года Структура и хронология первых нескольких глав книги Бытия не совсем точны, и что есть неопровержимые доказательства того, что какая-то форма эволюции имела место по мере того, как вечная воля и план Бога развернулись в нашей вселенной.У этих молодых людей есть живая, живая вера в Бога и в Иисуса
Христа, в то время как фундаменталисты на самом деле не имеют веры, а могут только найти убежище в своей безжизненной идеологии, которая устремляется к пустому тупику . Это катастрофа, когда люди думают категориями «абсолютов», особенно когда они думают, что обладают «абсолютной истиной» или абсолютной реальностью. Во-первых, если вы так думаете, вы теряете способность к росту, развитию или даже к приключениям. Во-вторых, вы будете склонны преследовать других людей, никогда не осознавая, что вы сами стали эмоциональным, интеллектуальным и моральным калекой.

Истине никогда не повредит реальность. Ложь и заблуждение никогда не могут подтвердить истину Евангелия. В то время как наши фундаменталисты заняты созданием конфликтов там, где их нет на самом деле, и вызывают сомнения у молодых людей там, где их не найти, они, похоже, не осознают, что вера в конечном итоге является вопросом ориентации, а не идеологической обработки. Вот почему так много верующих, образованных людей нисколько не обеспокоены идеями современной науки, и их вера в Бога и их глубокая вера в Иисуса Христа надежны и глубоко обоснованы.Это потому, что у них живая вера в Бога, а не искалеченная зависимость от идеологии, которая выдается за веру.
Среди других трагедий буквалистов-фундаменталистов — тот факт, что они теряют значительную часть истинного смысла повествования о Сотворении мира в Библии. Они настолько заняты доказательством буквальной, научной точности своей интерпретации повествования, что полностью игнорируют его богатый и мощный духовный смысл, послание и смысл, которые культурные и образованные люди могут оценить и принять и прийти к вере. в.
Как истина никогда не повреждается реальностью, так и истине никогда не может служить ложь.

2
ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ И ОБРАЗОВАНИЕ

Бесполезно придерживаться правильного учения, но пренебрегать жизнью; и не способствует нашему спасению обретение добродетели, а пренебрежение истинным учением. (Св. Иоанн Златоуст)

Это подводит меня к предмету взаимодействия духовенства и христианского образования, и особенно к обучению семинаристов, которые будут священниками, служителями и учителями в христианском мире.

A. Взаимодействие с духовенством:

Когда я говорю о неспособности многих священников и епископов взаимодействовать с людьми, миром и великим гражданским диалогом, я не говорю конкретно о «даче ответов». Позже в этой статье я коснусь вопроса о продолжении духовенства самообразования, чтобы они могли давать «содержательные и убедительные ответы». Однако я не говорю конкретно о священнике как «дающем ответы» и хочу иначе сформулировать эту часть нашего обсуждения.«Ответы» подобны звуковым фрагментам или предложению того, что мы называем «всплывающими окнами» на мониторе компьютера, в то время как «вовлечение» ищущих в важные вопросы их жизни — это акт духовного и разговорного хождения с ними в этой жизни и ведя их со смирением. Это также означает, что, когда это необходимо, они рекомендуют их другим, которые могут ввести их в ландшафт смысла и источников смысла, который является постоянной работой христианского формирования и диалога. Чего я хотел бы ожидать от духовенства, так это того, что они владеют важными вопросами жизни.Только это могло позволить им начать разговор со своей паствой, особенно с молодежью, объединяя отдельные течения нашей современной жизни (в личном, социальном и культурном плане). Только так они смогут сформулировать эти насущные вопросы и выразить то, как ландшафт церковной традиции дает нам контекст, указатели, чувства и учение, чтобы мы могли ясно и глубоко думать о своей жизни и жизни мира. Только полностью осознав эту связь между Священной Традицией и реальной жизнью мира, можно просвещаться и говорить с мудростью о подлинной
жизни людей в мире — не с идеологией, а с реальным знанием и мудростью.Истина открывает нам глаза, делает наши сердца эластичными и позволяет нам, духовенству, говорить исцеляющие слова, а не порождать эмоциональную и моральную зависимость.

Отсутствие конструктивного взаимодействия с верующими вне литургических служб — серьезная проблема. Это заставляет людей искать ответы и руководство во многих насущных вопросах вне веры. Некоторые обратятся к суевериям, другие — к нехристианским источникам, большинство — к Движению Нью Эйдж. Это правда, что многие из наших священников имеют слишком узкое образование, чтобы иметь возможность обсуждать и предлагать руководство способами, которые являются значимыми и полезными для более образованной молодежи нашей эпохи или для культурных пожилых людей.На самом деле, это не имеет большого значения, когда священник
открыт, теплый и любящий во взаимоотношениях со своей паствой, пока он не пытается отвечать на вопросы, на которые он не способен ответить. Искренняя забота и любовь, которые священник или епископ проявляют к своему народу, на самом деле сильнее, чем любая его способность вести диалог и отвечать на более широкие вопросы.

Духовенство не призвано быть оракулами, знатоками всех ответов. Никто из нас, духовенство или миряне, не призван быть экспертом в высшей степени.Мы призваны не дрогнув, взаимодействовать с миром и культурой вокруг нас, ища то, что в сердце, а не только то, что говорится. Мы призваны научиться понимать серьезность поставленных перед нами вопросов и выработать для себя изысканный способ задавать важные вопросы. Затем мы, насколько это возможно, открываем Евангелие и Предание как смысловые пейзажи, которые помогают нам научиться задействовать духовное стремление, грядущее
, чтобы приветствовать нас в вопросах и запросах, с которыми мы сталкиваемся.Мы должны делать это без страха и предубеждений, радуясь открытию человека, с которым мы говорим, и его или ее стремлению к знаниям. (4 Это вопросы, которые мы с моим коллегой Дэвидом Гоа отстаивали в течение последних двух или трех десятилетий, и высказанные идеи исходят из наших собственных обсуждений этих вопросов.)
Однако вся любовь и забота, которые может испытывать человек. по своей природе не могут компенсировать ущерб, который может нанести священнослужитель, который не осознает свои собственные ограничения и не понимает необходимости иногда направлять людей к другим профессиям.

B. Преподавание и образование:

(1) Подход к преподаванию философии:

Нам необходимо тщательно пересмотреть наши программы семинарии. Давайте спросим себя, не тратится ли слишком много времени на обучение западной философии и слишком мало времени на углубленное изучение святых отцов. Важно изучить философию, но на самом деле большинство известных философов совершенно не имеют отношения к чему-либо, что происходит в окружающем нас мире. Я понимаю ценность преподавания философии, когда она преподается как как участие в великом человеческом диалоге , а с целью
— как развитие критического мышления среди студентов.Однако, когда кто-то преподает этим различным философам вместо современных исследований или преподает их в том же контексте, что и святые отцы, то мы фактически калечим это будущее духовенство тем пастырским влиянием, которое они должны оказать на современников. образованные и культурные люди — особенно молодое поколение. Слишком часто, когда святоотеческие исследования связываются с философией, мы в конечном итоге искажаем динамическое духовное учение св. Григория Паламы, св.Симеон Новый Богослов и другие великие святые отцы с неоплатонизмом или аристотелевским рационализмом.

Теории эпистемологии, общего обучения, функционирования мозга и разума и т. Д., Выдвинутые философами, были опровергнуты медицинскими и научными исследованиями, и гораздо больше внимания необходимо уделять более точным открытиям. современной науки. В конце концов,
мы разрушаем сеть, через которую следует понимать богословие. Мы учим студентов, как развивалась неправославная мысль, но не учим их развитию православной христианской мысли.Мы учим их эллинистическому, латинскому и немецкому рационализму, но не учим их экзистенциальной встрече
с тайной, которая составляет источник истинного православного христианского богословия.

Современная западная философия была разработана неправославными теоретиками, многие из которых были мыслителями-деистами. Более того, все это было сделано в рамках сетки и словаря средневековой схоластики, имеющей структуру, прямо противоположную православному христианскому богословию. Это оказалось, как канадский философ Дэвид Дж.Гоа формулирует это так: «Тупик, но мы должны понимать, что это важный тупик, который продолжает отражаться в нашей общественной культуре; и поэтому это должно быть понято ». Вопрос в том, как и в каком контексте это понимать. Когда его преподают как продолжающуюся традицию обучения, он просто продолжает исторические проблемы и ошибки, пронизывающие схоластическую систему, то есть радикальный разрыв с православными святыми отцами и живым Преданием веры. Он наполняет религию чисто человеческими рационалистическими традициями, а не живым Преданием веры, которого апостол Павел велел нам твердо придерживаться.Трагедия западного философского богословия не в том, что люди читали Платона и Аристотеля, а в том, что они читали

Софизм — По движению / школе

Софизм — это ранняя досократическая школа философии Древней Греции . Это имя часто называют так называемым семи мудрецов 7-го и 6-го веков до нашей эры. Греции (см. Ниже), но также и многих других ранних греческих философов, которых больше интересовали Сам человек и то, как он должен себя вести, чем серьезные вопросы о Вселенной.Однако это не четко очерченная школа или движение, а скорее свободных группировок единомышленников.

Термин «софизм» происходит от греческого «софос» или «софия» (что означает «мудрый» или «мудрость») и первоначально означал любой опыт в определенной области знаний или ремесла. После периода, когда оно в основном относилось к поэтам , это слово стало описывать общей мудрости и особенно мудрости о человеческих делах .Со временем он стал обозначать класс из странствующих интеллектуалов , которые преподавали курсы «совершенства» или «добродетели» (часто взимая за это высокую плату ), которые размышляли о природе языка и культуры, и которые использовали риторику для достижения своих целей (которая обычно заключалась в том, чтобы убедить или убедить других).

Софисты придерживались релятивистских взглядов на познания и знания (что не существует абсолютной истины или что две точки зрения могут быть приемлемы одновременно ), скептических взглядов на истины и морали , и их философия часто содержала критических замечаний религии, права и этики.Многие софисты были такими же религиозными , как и большинство их современников, но некоторые придерживались атеистических или агностических взглядов. Типичные цитаты софистов включают «Человек есть мера всего» (Протагор) и «Справедливость — не что иное, как преимущество сильного» ( Thrasymachus , c. 459 — 400 г. до н. Э.).

Софисты имели значительное влияние в свое время и были в основном уважаемыми . Как правило, это были странствующих учителей , которые принимали плату в обмен на обучение ораторскому искусству и риторике , и они подчеркивали практическое применение риторики в общественной и политической жизни.Их культурный и психологический вклад сыграл важную роль в росте демократии в Афинах, не в последнюю очередь благодаря их риторическому учению , принятию релятивизма и их либеральному и плюралистическому принятию других точек зрения. Софисты были также одними из первых в мире юристов , полностью использовавших свои высокоразвитые навыки аргументации .

Ранние софисты утверждали, что могут найти ответов на все вопросы , которые, наряду с их практикой взимания платы и их вопросов о существовании и роли традиционных божеств , привели к популярным обида против софистов-практиков, идей и писаний.Некоторые писатели называют Сократа софистом, хотя в он был скрупулезен, не принимая никаких сборов и , не претендуя на высшей мудрости, а его самый выдающийся ученик Платон изображает Сократа как , опровергающего софистов в нескольких из своих . «Диалоги» .

Именно Платон в значительной степени отвечает за современный взгляд на софиста как на жадного и стремящегося к власти наставника, который использует риторическую ловкость рук и двусмысленность языка, чтобы обмануть , или в поддержку ошибочного рассуждения .Платон особенно пренебрежительно относился к Горгию, одному из самых известных и успешных ранних софистов. Считалось, что софизм способен извратить истину , потому что он подчеркивал практическую риторику , а не добродетель, и учил студентов аргументировать любую сторону вопроса. В большинстве случаев наше знание софистской мысли происходит от фрагментарных цитат , не имеющих контекста, многие из которых принадлежат Аристотелю, который, как и его учитель Платон, пренебрежительно относился к софистам.

Во многом благодаря влиянию Платона и Аристотеля, философия стала рассматриваться как , отличный от софизма , который постепенно стал синонимом практической дисциплины риторики , так что ко времени Римской империи Софист был просто учителем риторики или популярным оратором . Действительно, какое-то время софисты начали подвергаться преследованиям, угрозам и даже убийствам. В своем в значительной степени уничижительном современном использовании «софизм» (или «софистика») стал означать сбивающий с толку или нелогичный аргумент , используемый для того, чтобы кого-то обмануть , или просто философию или аргумент ради самого себя , пустой реальное содержание или ценность.

Семь мудрецов Древней Греции были семью мудрецами (философами, государственными деятелями и законодателями):

  • Фалес Милетский, известный своим изречением «Поручительство приносит гибель».
  • Солон Афинский (ок. 638 — 558 до н. Э.), Известный своим изречением «Познай себя».
  • Хилон Спартанский (6 век до н. Э.), Известный своим изречением «Не позволяйте языку опережать чувства».
  • Питтак из Митилены (ок.640 — 568 г. до н. Э.), Известного своим изречением «Знай свои возможности».
  • Смещение Приены (6 век до н. Э.), Известного своим изречением «Все люди нечестивы».
  • Клеобул из Линдоса (умер около 560 г. до н. Э.), Известный своим изречением «Умеренность безупречна».
  • Периандр Коринфский (7 век до н.э.), прославившийся своим изречением «Предвидение во всем».

Другие известные софисты включают Протагора, Горгия, Продик (ок.465415 до н.э.), Гиппий (ок. 460 — 399 до н.э.), Фрасим

Аверрос (Ибн Рушд)> Отдельный философ> Философия

Введение | Жизнь | Работа | Книги


Аверрос (Ибн Рушд)

(Фрагмент из «Триунфо де Санто Томса Акино» Андреа Бонаиуто ок. 1368 г.)

Аверрос (AKA Ибн Рушд или Ибн Рошд или, полностью, Абу аль-Валид Мухаммад ибн Ахмад ибн Рушд ) (1126 — 1198) был испанско-арабским философом, юристом и врачом . эрудит из региона Андалусия на юге Испании в средневековый период.После его смерти движение аверроизма выросло вокруг его учений, и его работа сильно повлияла на последующее развитие схоластики в Западной Европе.

В исламском мире он сыграл решающую роль в защите греческой философии от ортодоксальных ашаритов теологов во главе с аль-Газали (1058 — 1111). Хотя в течение его жизни, его философия рассматривалась спорное в мусульманских кругах, он имел еще большее влияние на западноевропейской мысли , и он был описан как основоположника светской мысли , становится известен как » Комментатор » на христианском Западе.

Аверрос (произносится как a-VER-o-ees , латинизированное искажение фактического арабского имени Ибн Рушд) родился в 1126 году в Крдоба (Кордова) в Андалусии, столице мусульманской Испании. Он происходил из семьи, состоящей из Малики, ученых-юристов (Малики — одна из четырех школ религиозного права в суннитском исламе), его дед, Абу Аль-Валид Мухаммад , и его отец, Абу Аль-Касим Ахмад , были главными судьями Крдобы при династии Альморавидов , которые правили регионом, пока их не сменил Альмохадов в середине 12 века.

Его начальное образование следовало традиционному пути в такой семье, начиная с изучения хадисов, лингвистики, юриспруденции и схоластического богословия. Он был под влиянием (и, возможно, когда-то был наставником ) философом Ибн Баджа (1095 — 1138, известный на Западе как Avempace ). Его медицинское образование было направлено под руководством Абу Джафара ибн Харуна из Трухильо, и он показал четкие способности к медицине (его медицинский справочник, «аль-Куллият» стал одним из основных медицинских учебники для врачей еврейского, христианского и мусульманского мира на столетия вперед).

В 1169 году Аверрос был назначен кади ( шариатом или религиозным судьей) Севильи , а затем, в 1172 году, главным судьей Crdova . За этот период своей жизни он написал множество юридических комментариев, и трактатов по юридической методологии, юридическим заявлениям, жертвам и земельным налогам.

Во время одной из своих периодических резиденций в Марракеш ( Марракеш ), Марокко, североафриканская столица династии Альмохадов, он подружился с Ибн Туфаил (ок.1105 — 1185, известный на Западе как Абубасер ), философ, официальный врач и советник халифа Абу Якуба Юсуфа . Ибн Туфаил представил Аверроса халифу, и принц был настолько впечатлен молодым философом, что нанял его , сначала в качестве своего главного судьи , а затем в 1182 году в качестве главного врача . Он также поручил Аверросу написать серию из комментариев к текстам Аристотеля (для которого Аверрос исповедовал величайшее уважение во всех вопросах науки и философии), которые стали одним из главных наследий Аверроса для Западная философия.

Однако, несмотря на общий либерализм династии Альмохадов , общественное давление со стороны более ортодоксальных исламских элементов при третьем халифе Альмохадов, Абу Юсуф Якуб аль-Мансур , привело к формальному отклонению Аверроса и его строгих рационалистических взглядов в 1195 году. Он был осужден как еретик религиозной общиной Крдовы, сослан в Лусена (в основном еврейская деревня за пределами Крдобы) его сочинения были запрещены и его книги сожгли .Всего два года спустя, незадолго до своей смерти, он был реабилитирован человек , несмотря на продолжающиеся сомнения в его ортодоксальности.

Аверрос умер 10 декабря 1198 года в Марракеше , Марокко, и его сочинения нашли новых слушателей после его смерти, в основном в христианских и еврейских мирах .

Аверрос, пожалуй, наиболее известен своими переводами и подробными комментариями к трудам Аристотеля, которые снискали ему титул «Комментатор» .Они были основаны на несовершенных арабских переводах , а не на греческих оригиналах (считается, что он не знал греческого или сирийского), и у него не было доступа к некоторым текстам (например, «Политика» ). Комментарии были разделены на три уровня: Jami (упрощенный обзор ), Talkhis (промежуточный комментарий с более критическими материалами ) и Tafsir (

Democritus> By Individual Philosopher > Философия

Введение | Жизнь | Работа | Книги


Демокрит

(Деталь бронзовой статуи)

Демокрит (ок.460 — 370 до н.э.), иногда известный как «Смеющийся философ» , был дократовским греческим философом из Фракии в северной Греции. Вместе со своим учителем, Leucippus , он был основателем греческой философской школы атомизма и разработал материалистический взгляд на мир природы.

Хотя он был современником Сократа, он обычно считал досократичным в том смысле, что его философия и его подход были больше похожи на других досократических мыслителей, чем на Сократа и Платона.

Демокрит был , родился в Абдера , городе во Фракии на севере Греции, который первоначально был заселен греческими колонистами из ионического города Теос в современной Турции (). Его дата рождения обычно указывается как 460 г. до н.э., хотя некоторые авторитеты утверждают, что до 10 лет раньше , а некоторые — несколькими годами позже.

Его отец был очень богатым и даже принял персидского царя Ксеркса во время своего похода через Абдеру.По некоторым данным, Демокрит изучал астрономов и теологий у некоторых из магов (мудрецов), оставленных Ксерксом в Абдере в знак благодарности.

После смерти отца Демокрит потратил свое наследство на обширных путешествий в далекие страны, чтобы утолить свою жажду знаний . Считается, что он побывал в Персии , Вавилоне (современный Ирак), Азии (до Индии ), Эфиопии и Египте (где он прожил пять лет, особенно под впечатлением от египетских математиков ).Он также путешествовал по Греции , чтобы получить знания о ее культуре и встретиться с греческими философами (возможно, он встретил врача Гиппократа (около 460 г. до н.э.) и Сократа, а также, возможно, Анаксагора, которого он восхваляет в его собственная работа), а его богатство позволило ему приобрести для них произведений . Он был известен как один из самых путешествующих ученых своего времени.

В году, возвратив на свою родину (теперь нет средств к существованию ), он поселился со своим братом Дамосис , занялся натурфилософией и прочитал публичных лекций , чтобы оплатить свой путь. .Наибольшее влияние на него оказал Leucippus , вместе с которым он стал соучредителем Atomism. Примерно в 440 г. до н. Э. или 430 г. до н.э., Левкипп основал школу в Абдере, и Демокрит стал его звездным учеником . Нет существующих произведений , которые можно было бы положительно отнести к Левкиппу, и поэтому практически невозможно определить , какие идеи были уникальными для Демокрита, а какие — Левкиппом, или какие-либо взгляды, с которыми они расходились .

Судя по анекдотическим свидетельствам, Демокрит был известен своим бескорыстием , скромностью и простотой , и, казалось, жил исключительно ради учебы, отвергая общественных почестей, которые ему оказывали. Одна история повествует о том, что он сознательно ослепил себя , чтобы меньше беспокоить его в своих занятиях, хотя более вероятно, что он потерял зрение в старости. Он всегда был веселым и готовым увидеть комичную сторону жизни, и его ласково называли «Смеющимся философом» (хотя некоторые писатели утверждают, что он смеялся над глупостью других людей и тоже был известный как «Пересмешник» ).Его знание природных явлений (таких как диагностика болезней и предсказание погоды) дало ему репутацию чего-то вроде пророка или прорицателя .

Считается, что он умер в возрасте 90 лет, примерно в 370 г. до н.э., хотя некоторые писатели считают, что он прожил более сотен лет.