Содержание

Что лежало в основе церковно-славянских текстов и что отличало (см)?

Я использую два сайта, с которых качаю книги, может и не все книги там есть, но скачать их можно без каких-либо проблем, регистрироваться для этого не нужно, ссылки прямые, просто нажимаете «Скачать» и все готово: Padabum и ProKlondike.

Сказка «Спящая царевна» Жуковского выполнена чуть ли не в пародийной форме, но читается легко и весело. Сюжет для сказки взят классический, но образы героев выполнены Жуковским в его оригинальной манере.

План сказки:

  1. Знакомство с героями
  2. Встреча царицы с раком.
  3. Рождение дочери-царевны
  4. Царь Матвей готовит пир и приглашает одиннадцать чародеек
  5. Появляется двенадцатая злая чародейка и произносит дурное предсказание
  6. Последняя чародейка смягчает предсказание
  7. Царь запрещает сеять лен и использовать веретено
  8. Царевна накануне шестнадцатилетия находит странную каморку
  9. Царевна уколола палец и все погрузилось в сон
  10. Дворец окружает дикий бор
  11. Проходит 300 лет и к бору подъезжает царский сын
  12. Бор расступается перед ним
  13. Царский сын входит во дворец видит спящую царевну и целует ее
  14. Все просыпаются и играют свадьбу.

В своей сказке Сергей Михалков развивает тему жадности и воровства.

Сказка не случайно называется «Жадный заяц». Весь её сюжет вертится вокруг заячьей жадности, которая оказывается у этого героя просто огромных размеров. Вы только посмотрите на него! Он собирается забрать у пчёл весь мёд и отправляется к пчелиному дуплу с большой кадушкой. А когда медведь просит взять его с собой, он отказывается, говоря, что самому будет мало. Кроме того, покусанный пчёлами медведь считает ту же заячью жадность причиной своей неудачи. По его мнению, не полезь заяц к пчёлам со своей кадушкой, они бы тогда и его, медведя бы, с маленькой кружечкой не тронули. Такой довольно спорный вывод послужил остроумной концовкой. Стоит заметить, что, по сути, медведь сделал то же самое, что и заяц. Воровство оно остаётся воровством, хоть кадушкой воруй, хоть – кружкой. Но медвежья наивность всё-таки трогает.

Испытание любовью — один из примеров того, как проповедь жизни героя может расходиться с реальностью. Впервые увидев Одинцову, Базаров оценивает ее взглядом ученого или даже анатома:

Анатомический театр — место, где живых людей уже нет. Но постепенно мы видим, что Базаров испытывает любовь, страсть. При этом он понимает, что чувствует то, что отрицает. Перед смертью он хочет видеть Одинцову, в его речи появляется необычный для него лексикон:

Так не может говорить нигилист и циник, но все-таки говорит.

Повесть русского писателя Владимира Галактионовича Короленко «Дети подземелья» (называющаяся также «В дурном обществе») впервые была напечатана в 1885 году в 10-м номере литературного журнала «Русская мысль».

Владимир Короленко почти всю повесть «Дети подземелья» писал, будучи в якутской ссылке (1881-1884), а далее (в 1885 году) — в доме предварительного заключения в Санкт-Петербурге.

О церковнославянском языке / Православие.Ru

От редакции Русской линии. Эта работа доктора
филологических наук В.Е.Ветловской была написана по
благословению духовного отца, протоиерея
Владимира Фоменко, для приходской газеты собора
Владимирской иконы Божией Матери. Увы, батюшка не дожил
до ее публикации… Предлагая статью вниманию
читателей Русской линии сегодня, в сороковой день
кончины священнослужителя, просим молитв об упокоении
приснопоминаемого протоиерея Владимира.

Светлой памяти духовного отца,
протоиерея Владимира Трофимовича Фоменко

Один из писателей XX в., учившийся еще в дореволюционной
гимназии, вспоминал об уроке русского языка, на котором
учитель говорил о словах, появляющихся в языке и
исчезающих из него в ходе исторического развития. В
качестве примера слова, которому в настоящее время грозит
исключение из живой разговорной, а затем и письменной
речи, он назвал слово отнюдь. Это древнее наречие
входило в состав церковнославянской лексики и
первоначально означало: «отовсюду, полностью, со всех
сторон…» Позднее оно стало употребляться в
значении: «никак, нисколько, никоим образом, ни под
каким видом, предлогом» при отрицании и запрете для
усиления их: «Отнюдь не смей, отнюдь не трогай! Это
отнюдь тебя не касается. Я отнюдь не хочу этого
слышать» (примеры В. И. Даля).

Гимназисты, как вспоминает мемуарист, сочувствуя
обреченному на умирание слову, решили ему помочь и долгое
время дружно старались его ввернуть при любом отрицании,
независимо от того, требовалось ему усиление или нет. Дети
пожалели одно только древнее слово, они хотели продлить
ему жизнь.

Но последнее время (и давно уже) раздаются голоса, все
чаще и настойчивее предлагающие упразднить
церковнославянский язык, язык нашего православного
богослужения, вообще… в пользу русских переводов.
Поклонники новизны мыслят широко: им ничего не жалко.
Предлогом для такой решительной меры служит ссылка на то,
что церковнославянский язык людям непонятен, что он не
влечет их в храмы, а отпугивает. Но здесь следует дать
историческую справку.



Церковнославянский
(старославянский) язык был создан для нужд христианской
Церкви, это язык древних переводов греческих
богослужебных книг. Переводы были выполнены в середине
IX в. братьями Константином (в схиме Кирилл) и
Мефодием, позднее канонизированными. Они взяли на себя
труд составления всей системы церковнославянской
грамоты, ее азбуки и орфографии.

В основу церковнославянского языка лег разговорный язык
македонских славян (древнеболгарский), а поскольку
национальные различия в речи славян были в ту пору не
слишком велики, церковнославянская грамота Константина и
Мефодия тотчас сделалась общеславянской. Однако
переписчики неболгарского происхождения все-таки вносили в
переводы священных текстов особенности своего языка. В
результате появились рукописи разных редакций (изводов):
болгарских, сербских, русских и т.д. Исторически случилось
так, что Болгария и Сербия, томившиеся под турецким игом,
не могли в отличие от Руси свободно развивать книжное
дело, и тогда именно Русь (юго-западная, южная и северная)
стала обеспечивать эти страны книжной продукцией. Русский
извод церковнославянских текстов вытеснил другие изводы.

Церковнославянский язык не оставался неизменным и на
русской почве. Испытывая сильнейшее влияние разговорной
речи, он постепенно эволюционировал и окончательно
сложился только к середине XVII в. Некоторая правка
переводов священных текстов (в сторону буквализма), не
всегда удачная и вразумительная, продолжалась и позднее,
но она не затрагивала грамматического строя
сформировавшегося языка.

С самого своего возникновения церковнославянский язык не
ограничивался нуждами церковных богослужений. Он был
литературным языком, на котором писалось все: хроники,
Жития святых, легенды и сказания, поучения и т.д. Уже в
этих древних памятниках он поражает богатством словарного
состава, развитым синтаксисом и разработанной, гибкой
стилистикой.

Достоинства церковнославянского языка (обилие слов и
оборотов речи, высокая стилистическая культура) прямо
связаны с достоинствами оригинала – тех греческих
книг, язык которых к моменту встречи со славянскими
переводчиками прошел тысячелетний путь литературного
развития. Это заметил М. В. Ломоносов в «Предисловии
о пользе книг церковных в российском языке»
(1757-1758). «Отменная красота, изобилие, важность и
сила эллинского (т.е. греческого) слова», писал он,
слова, на котором «кроме древних Гомеров, Пиндаров,
Демосфенов <…> витийствовали великие
христианския Церкви Учители и творцы», видны всем,
кто вникает «в книги церковные на славенском (т.е.
славянском) языке». Вот почему, уступая то тут, то
там влиянию местных говоров, церковнославянский язык, в
свою очередь, оказал сильнейшее воздействие на
национальные литературные языки в каждой из славянских
стран. Эти национальные языки, с течением времени заметно
удалившиеся друг от друга, хотя и сменили общий им всем
церковнославянский язык, но не заменили его. Он продолжал
использоваться в православном богослужении, вместе с
Законом Божиим его учили дома и в школах.

По утверждению Ломоносова, русский язык при собственном
его богатстве может и должен кое-что заимствовать из
древнего языка. И надо сказать, эти заимствования ярко
отразились в светских произведениях «высокого
штиля» и «среднего штиля» (в героической
поэме, оде, трагедии и т.д.) XVIII-XIX вв.
Церковнославянизмами полны сочинения самого Ломоносова,
слог которого, как считал Пушкин, «ровный, цветущий и
живописный, заемлет главное достоинство от глубокого
знания книжного словенского языка и от счастливого слияния
оного с языком простонародным» (статья «О
предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А.
Крылова»). Церковнославянизмами пестрит поэзия Г. Р.
Державина; целые главы «Путешествия из Петербурга в
Москву» А. Н. Радищева (1790) написаны на
церковнославянском языке. Пушкин, один из создателей
нового русского литературного языка, и ценил, и любил язык
древних памятников и богослужения, виртуозно применяя его
в своей творческой практике. Так, знаменитый
«Пророк» (1828), восходящий к Книге пророка
Исайи, написан скорее на церковнославянском, чем на
русском языке. Напомним это стихотворение:

Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился;
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он:
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы,
Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горних ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье,
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».

Это стихотворение очень любил Ф. М. Достоевский и на
благотворительных литературных вечерах в последние годы
своей жизни (писатель умер в 1881 г.) читал его наизусть с
такой энергией и воодушевлением, что слушателей пробирал и
жар, и холод попеременно. Декламация производила
потрясающее впечатление, тем более удивительное, что у
Достоевского был тихий, надтреснутый голос и слабая грудь.
Но, читая «Пророка», писатель преображался;
откуда только силы брались? По-видимому, он черпал их в
самом произведении – в значительности его
содержания, смелой образности, сдержанной и высокой
патетике.

Классическая русская литература, которую Томас Манн назвал
«святой» и которая покорила сначала
цивилизованный Запад, а затем Восток, никогда не
отказывалась от своего языкового наследства. Язык
славянской Библии, Отцов Церкви, церковной поэзии и прозы
всегда оставался для нее родным, и без него многое в ней
просто непонятно – например, «Соборяне»
(1872) и «Запечатленный ангел» (1873) Н. С.
Лескова или, с другой стороны, «История одного
города» (1869-1870) М. Е. Салтыкова-Щедрина.

В глазах Н. В. Гоголя именно церковнославянская (а не
русская!) книжность ближе всего знакомит с Россией, с
русским национальным характером: ведь она косвенно или
прямо воспитывала этот характер век за веком и изо дня в
день. В письме А. М. Вьельгорской от 30 марта 1849 г.
Гоголь писал: «Всё, что больше всего может вас
познакомить с Россией, остается на древнем языке
<…> вам нужно непременно выучиться
по-славянски. Легчайший путь к этому следующий: читайте
Евангелие не на французском и не на русском, но на
славянском <…> Слова, которые позагадочнее,
выпишите на особую бумажку и покажите священнику. Он вам
их объяснит. Если прочтете Евангелие, Послание и прибавите
к этому пять книг Моисеевых, вы будете знать по-славянски,
при этом деле и душа выиграет немало. Когда же увидимся,
тогда я вам объясню в двух-трех лекциях все отмены, какие
есть в нашем древнем языке от славянского. Вы его
полюбите. Этот язык прост, выразителен и прекрасен
<…> Итак, Бог в помощь! Будьте
русской!..»

Уж если светские писатели XVIII, XIX и даже XX в.
сознавали важнейшее значение церковнославянского языка, то
о писателях и деятелях церковных (по крайней мере,
наиболее авторитетных из них) вряд ли следует
распространяться. Ограничусь немногим.

Разъясняя своей пастве утренние молитвы, св. Иоанн
Кронштадтский предлагает их в собственном переводе и тут
же добавляет: «Надо заметить, что молитвы передаются
русским языком не для того, чтобы по-русски читать их, а
чтоб ясно понимать их на славянском языке. Читать надо
непременно по-славянски» (Святой праведный Иоанн
Кронштадтский. Творения. Дневник. 1863-1864. М., 2009. Т.
5. С. 39). Образованнейший из монахов, оптинский старец
Варсонофий (+ 1913) писал: «Незаменимое чтение
представляют собой Жития святых, особенно на славянском
языке. В настоящее время славянский язык не всегда
понимают, а между тем он несравненно красивее и богаче
русского <…>. Представьте себе великолепный
Миланский собор или собор Святого Петра в Риме, а рядом с
ними – простую деревенскую церковь, и это будет
подобием славянского и русского языков» (Преподобный
Варсонофий Оптинский. Духовное наследие. Свято-Троицкая
Сергиева Лавра, 1999. С. 158).

В наше время не только старославянский, но и русский язык
«не всегда понимают». Предложение из рассказа И.
С. Тургенева «Певцы», приведенное в школьном
учебнике: «…ни в какое время года Колотовка не
представляет отрадного зрелища», ученица 5-го класса
переписала так: «…ни в какое время года
Колотовка не представляет эстрадного зрелища».
Вероятно, слово «отрадное» девочке не доводилось
слышать ни дома, ни около, тогда как слово
«эстрадное» было у нее на слуху, скорее всего, с
пеленок.

В логике происходящих с русским языком процессов не
исключено, что в недалеком будущем и язык классической
русской литературы в значительной мере станет непонятным.
В самом деле: уроки языка и литературы сокращаются, уходят
из школьных программ, несмотря ни на какие протесты;
старые книги почти не читают, новые сочиняются на жаргоне,
в избытке сдобренном нецензурной лексикой и варваризмами.
Речь, которую можно слышать по радио и на телевидении,
сплошь и рядом неряшлива, убога и просто безграмотна.

В этой ситуации никак нельзя идти на поводу современных
вкусов и понятий. Ведь как знать: если кого-то
церковнославянский язык и отпугивает, то других (по
контрасту с тем, что они обычно читают и слышат) как раз и
привлекает. Сила тяготения к родным корням и сила веры
совершают остальное: то, что представляется неясным
вначале, позднее доходит до разумения. В конце концов,
нынешний прихожанин больше припоминает в храме
древний язык, чем учит его заново, поскольку генетическая
память, связывающая нас с предками, здесь тоже играет свою
роль. Переводы на русский язык оборвали бы эту связь, так
же как они оборвали бы связь с братьями славянами и в
нашем общем прошлом, и в достаточно безрадостном
настоящем. Ведь при теперешней раздробленности, когда
оказались обособленными друг от друга уже и восточные
славяне (русские, белорусы, украинцы), до недавних пор
жившие одной семьей, только церковное единство и единство
древнего языка нас всех и роднит помимо кровной близости
родством по духу. И сейчас мы обращаем к Богу те же
молитвы и выражаем их в тех же, что и раньше, словах.

Немаловажно и то, что русский язык, употребленный вместо
церковнославянского, отнюдь не поднял бы нас, грешных, от
земли, нет, он небеса опустил бы на землю. Об этом
свидетельствует опыт западных стран, где широкое
распространение Библии на современных языках если и
сделало ее более понятной, то не сделало ее более
почитаемой. Неслучайно западные богословы (например, в
Англии), еще недавно тоже ратовавшие за новейшие переводы,
с тревогой заговорили о десакрализации священных текстов в
глазах тех, кто знакомится с ними на языке газет и
популярных детективов.

Церковнославянский перевод – один из лучших. По
мнению знатоков, он не уступает никакому старому, а тем
более нынешнему, европейскому переводу Священного Писания.
Иначе и не могло быть. Ведь рукою наших первых
переводчиков, трудившихся с величайшей ответственностью,
любовью и вдумчивым проникновением в предмет, водила
святость.

Святые Кирилле и Мефодие, молите Бога о нас!

Происхождение церковнославянского и русского языков

Андрей Григорьев, доктор филологических наук.

Все лекции цикла можно посмотреть здесь.

История церковнославянского языка начинается в 863 году, когда святые равноапостольные Кирилл и Мефодий перевели с греческого необходимые в христианской Церкви книги: Евангелие, Апостол, Псалтирь, а также литургические тексты. Язык этих переводов и принято называть старославянским или церковнославянским – это древний период существования церковнославянского языка.
В основе языка древнего периода лежал родной язык Кирилла и Мефодия – это говор, или диалект, славян города Солунь, где они родились (современный город Солоники). Это говор, принадлежавший к македонской группе южных праславянских говоров – некая, как говорят лингвисты, солунская разновидность македонского диалекта, то есть южнославянские говоры праславянского языка.
Русский язык относится к восточнославянским языкам, соответственно происходит из восточнославянских говоров праславянского. Поэтому, с одной стороны, и русский, и церковнославянский происходят из одного общего корня, но, с другой, мы видим определенные различия – это южнославянская и восточнославянская ветви. Но изначально церковнославянский язык создавался в IX веке, в конце праславянской эпохи, когда еще не было отдельных славянских языков, были лишь отдельные диалекты.
Поэтому оказалось очень удобным и возможным, что созданный единый литературный язык – церковнославянский был понят и воспринят всеми славянами. И неудивительно, что Кирилл и Мефодий проповедовали не в своем родном городе, а в великой Моравии, где как раз преобладал западнославянский диалект праславянского языка.
Потом церковнославянский язык попадает снова в Болгарию и на Русь, где, казалось бы, все говорили на восточнославянском языке, который происходит из восточнославянского диалекта, однако язык также был понятен и воспринят русской культурой, можно сказать, как свой родной.
Когда в X – XI веках на церковнославянский язык идет влияние живых разговорных славянских языков на разных территориях расселения славян, то и церковнославянский язык меняется. И уже после XI века мы говорим о церковнославянском языке различных изводов или территориальных разновидностей: болгарском, сербском, русском изводах.
В это время под влиянием живых языков меняются лексика и произношение. Например, в древнем церковнославянском, или старославянском, языке славяне еще произносили особые носовые гласные: [э] носовой и [о] носовой. Но после X века у восточных славян они точно утратились, поэтому ни в древнерусском языке, ни, соответственно, в церковнославянском языке русского извода не представлены эти особые носовые звуки.
Что касается произношения буквы «ять», она также по-разному произносилась у разных славян. У южных славян она произносится как «а» между мягкими, так, как сейчас в современной Болгарии ее произносят в словах «бряг» или «мляко». А когда церковнославянский язык попадает на Русь, эта буква начинает соотноситься с тем звуком, который был в обиходе у восточных славян, то есть начинает сначала произноситься как особый закрытый [э] или звук дифтонгического происхождения нечто среднее между [и] – [э]. И затем в живом употреблении этот звук постепенно становится близким к звуку [э] (и сейчас мы его так произносим) и уже совпадает с этим произношением.
Как мы видим, постепенно происходит влияние конкретных живых языков на церковнославянский, и он распределяется на территориальные диалекты, или разновидности.
В дальнейшем уже на русской почве происходит совместное существование церковнославянского и русского языков. Некоторые ученые считают, что в древний период XI–XIV веков эти языки существовали чуть ли не единственно в сознании книжника, распределяясь на определенные сферы: для сакрального – церковнославянский язык и для профанного, бытового – русский язык. Или же было просто стилистическое распределение. В любом случае церковнославянский язык активно взаимодействовал с русским, обогащал его и обогащался посредством живого языка восточных славян.
После XIV–XV веков живой русский язык все-таки начал развиваться быстрее, поэтому происходит некое обособление церковнославянского языка, которое только усиливается после XVII–XVIII веков, когда с началом Петровской эпохи происходит такое сложное явление, как хаотическое взаимодействие разных языков. И потом уже церковнославянский язык уходит в собственно церковное употребление, вместе с тем обогатив русский язык большим количеством элементов, в том числе словообразовательных моделей и непосредственно лексики. Некоторые ученые считают, что до 70 процентов современной русской лексики по происхождению книжные: старо- или церковнославянские. Поэтому, когда мы говорим о взаимоотношении русского и церковнославянского и считаем, что это языки, которые сейчас далеки друг от друга и церковнославянский непонятен тому, кто говорит по-русски, это некое предубеждение и, в общем-то, откровенная неправда. Потому что, как мы с вами будем смотреть в последующих лекциях или блоках, очень много элементов церковнославянского языка есть в русском, и наоборот. По сопоставлению и соотношению всегда можно понять, каким образом понимать то или иное место, то или иное явление в церковнославянском языке.

Очерк об истории церковнославянского языка, или Аорист, прости, мы все… потеряли | Вера 21 | О Православии Сегодня | Православный Интернет

В православном сообществе в последнее (относительно) время с некоторой периодичностью вспыхивают споры о церковнославянском языке –– и небезосновательно. Нельзя отрицать, что церковнославянский мало кому по-настоящему понятен, и с этим нужно что-то делать, потому что мы приходим в храм, чтобы быть полноправными участниками службы, а не просто восхищаться красотой богослужения, да и молитва –– это живое общение с Богом, а не магический ритуал. С другой стороны, перевод богослужения на понятный всем русский вызывает много вопросов, сомнений, а зачастую и вовсе агрессии, потому что церковнославянский «дан нам Богом», «был всегда», «самый красивый и святой язык» и т.д. Как филолог, профессионально и не один год изучавший историю русского языка на филфаке МГУ (разговорного и литературного, а им до определенного момента являлся как раз церковнославянский), я не смогла пройти мимо этих споров и предлагаю вам совершить небольшое путешествие «по волнам языковой памяти», чтобы проследить судьбу церковнославянского от момента его создания и до сегодняшнего дня, а потом уже делать выводы о том, насколько он вечен, незыблем и неизменен.

попробуйте прочитать )))

Начнем наш экскурс с далекой середины первого тысячелетия нашей эры, когда один большой праславянский язык (предок всех современных славянских языков) не выдержал массового расселения славянских народов по новым землям и увеличения дистанции между племенами и распался на три группы в соответствии с новыми ареалами обитания древних славян. Так образовались западнославянские языки, южнославянские языки и восточнославянские языки (в последнюю группу входят как раз русский, украинский и белорусский, но выделение национальных языков произойдет только в 14 веке, так что давайте не будем забегать вперед).

Почему праславянское единство распадается? Потому что на одни и те же процессы внутри языка (палатализации, раскрытие закрытых слогов и т.д.) условно территориальные диалекты –– западные, южные и восточные –– начинают реагировать по-разному. Там, где в восточнославянском языке *golva превращается в «голову», в западнославянском мы находим «глову» (см. польский –– głowa), а в южнославянском – «главу» (звучит знакомо, правда?). И дальше, начиная с примерно 5–6 века века, каждый язык идет своим путем. Запомните это.

Теперь давайте сделаем скачок в середину 9 века нашей эры: вот святые братья Константин (Кирилл) и Мефодий в миссионерских целях, то есть чтобы сделать проповедь Евангелия и сами богослужебные тексты понятными славянским народам, живущим на Балканах и в Моравии (это современная Чехия, а Русь тогда еще находилась в зачаточном состоянии и ни о какой централизованной миссии там речи не шло), создают на основе южнославянского языка старославянский язык. Да-да, в основу старославянского языка лег говор южных славян, живших в Солуни, хорошо знакомый святым братьям. Напомню, что русский язык у нас относится к другой группе –– восточнославянской.

По сути, произошло следующее: Кирилл и Мефодий создали алфавит (и это была даже не кириллица, а глаголица; кириллица была создана позже учениками св. Мефодия) с учетом фонетических особенностей хорошо известного им южнославянского диалекта, на котором говорили в Солуни, а потом взяли богослужебные тексты на греческом языке и с Божьей помощью сделали своего рода подстрочный перевод: слова они использовали (и активно создавали новые по греческим моделям со славянскими корнями) славянские, а синтаксические конструкции оставили греческие. Этот язык, без сомнения, боговдохновенный, был создан исключительно в богослужебных целях, он был только письменный и никогда не был живым и разговорным. Таким образом Кирилл и Мефодий значительно снизили порог вхождения в Православную церковь западных, южных, а затем и восточных славян, не владевших греческим языком.

Еще один скачок –– и вот мы в 988 году, когда произошло крещение Руси. Это уже конец 10 века! Обратите внимание: Русь крестилась через 100 с лишним лет после того, как был создан старославянский язык. И тогда же на Русь пришли первые богослужебные тексты на старославянском. Их было мало и, разумеется, возникла острая необходимость переписывать эти книги, чтобы удовлетворить потребность вновь созданных церквей и монастырей в богослужебной литературе и в Священном Писании. Переписывались тексты так: образованный монах читал и заучивал наизусть большой отрывок текста, а потом воспроизводил по памяти. По сути, писцы занимались тем, что в современной школьной практике именуется «изложением». Правда, наиболее активно таким переписыванием и созданием новых текстов стали заниматься уже позже, при Ярославе Мудром (это где-то середина 11 века), и письменных памятников более ранних, а уж тем более оригинальных, созданных Кириллом и Мефодием или их ближайшими учениками, не сохранилось. Понимаете, старославянский язык, который мы можем изучать сейчас, –– это реконструкция. Ученые не видели ни одного текста, созданного непосредственно святыми братьями, –– их просто нет (по крайней мере, пока ни один не найден, возможно, в каком-то будущем нас еще ждет эта уникальная находка).

А тем временем старославянский язык, хоть он и был создан искусственно, не стоит на месте: под влиянием живых разговорных языков тех народов, которые на нем проповедовали Слово Божие, он неизбежно меняется, обрастает “локальными” чертами –– именно этот слегка адаптированный язык называется церковнославянским (по своей функции как языка Церкви) локальных изводов, или редакций: русской, сербской, болгарской, македонской и т.д. Что здесь важно понимать: хотя жителям Руси в целом был понятен старославянский / церковнославянский язык, он, будучи языком другой группы, все же значительно отличался от того древнерусского языка, на котором они говорили и даже писали (привет, берестяные грамоты!), а учитывая его (церковнославянского) греческий синтаксис –– так вообще.

И вот, наконец, мы добрались до многострадального аориста. Невероятно, но факт: к моменту крещения Руси форма аориста уже была утрачена в живом древнерусском языке. Люди его еще понимали (он находился в так называемой «сфере пассивного знания»), но в речи уже не использовали. То же самое относится и некоторым фонетическим особенностям: например, к редуцированным [ъ] и [ь] –– они окончательно «упали» к 11 веку, или к носовым звукам, обозначаемым юсами (большим и малым) –– они также были уже утрачены и произносились, как обычные [е] и [о].

Как мы об этом узнали? Из ошибок, которые допускали писцы при переписывании богослужебных текстов. Даже в самом раннем дошедшем до нас тексте на церковнославянском, так называемом Остромировом Евангелии (1056–1057 гг.), мы уже видим ряд древнерусских черт (в основном, речь о замене утраченных носовых и об ошибках в употреблении редуцированных гласных). Но давайте вернемся к аористу –– почему-то за него все особенно переживают. И здесь у меня есть хорошая новость: будучи утраченным формально, по смыслу он никуда не исчез, просто трансформировался. Дело в том, что знакомая и понятная нам категория вида (совершенный / несовершенный) была в русском языке не всегда, но, появившись однажды (филологи называют 12–13 век), именно она взяла на себя труд в числе прочего различать прошедшее время на смысловой аорист типа «пришел, увидел, победил» и имперфект типа «приходил, смотрел, побеждал». Так что аорист жил, жив и будет жить в умах, сердцах и русском языке –– можете быть за него спокойными.

Но это было так, лирическое отступление. Давайте все-таки продолжим наше путешествие. 13 век –– пора лютых междоусобиц и татаро-монгольского нашествия. Почему это важно для истории церковнославянского языка? Потому что богослужебные тексты хранились и переписывались монахами в монастырях. Архитектура на Руси, так уж повелось, в 13-м веке была преимущественно деревянной, а татары, как вы понимаете, не стеснялись жечь. Да и в целом, самовозгорания были не редкостью: с –– средние века. Вжух, вжух –– и мы утратили еще очень много памятников на церковнославянском. Кстати, для человека 13 века аорист был уже, можно сказать, плюсквамперфектом, то есть настолько давно прошедшим временем, что страшно представить, как, кстати, и редуцированные, которые употребляются уже, что называется, как Бог на душу положит. Да и шипящие вот-вот отвердеют, появится новый звук, который мы обозначаем (или нет) буквой ё, канет в Лету звук, обозначаемый ятем… В общем, древнерусский язык развивается, и это так или иначе просачивается в тексты богослужебных книг.

Поехали дальше: 17 век, патриарх Никон, книжная справа, раскол. Если упростить, ситуация получается следующая: в 17 веке лучшие православные умы осознали, что те богослужебные книги, которыми они пользуются, содержат большое количество самых разных ошибок (орфографических, стилистических, фактических) по сравнению с греческими оригиналами: шутка ли, почти 7 веков тексты переписывались разными людьми (на самом деле, к этому моменту они уже и печатались тоже) с разным уровнем образования и «авторского присутствия» в тексте, которое было неизбежным. И задумали эти умы огромный проект –– отредактировать имеющиеся тексты, сверяясь с греческими оригиналами. В группу умов, кстати, входил и будущий глава раскольников протопоп Аввакум. Правда, в процессе справы пошла речь о том, что и богослужебный устав, и обряды некоторые надо бы «отредактировать» по греческому образцу (править так править!) –– и что тут началось… Да вы и сами знаете, что. Для нас здесь важно другое: осознание того, что в богослужебных текстах есть ошибки и еще большее «огречивание» церковнославянского языка.

Но и это не конец. Новый век –– новые испытания. 18 век ознаменовал собой начало Синодального периода, в который –– внимание –– церковнославянский адаптируется под современного человека. Речь вот о чем: в 19 веке медленно, но верно появляется Синодальный перевод книг Священного Писания на русский язык (правда, только для домашнего чтения), причем, выполненный с текстов на иврите, греческом и даже латыни. Причина, по которой этот перевод был в принципе возможен, проста, как лапоть: к 19 веку русскоговорящие люди, даже хорошо образованные, в основной своей массе уже плохо понимали церковнославянский язык, не знали его, что уж тут о крестьянах, например, говорить?

И вот, наконец, мы вернулись в здесь и сейчас, и, оглядываясь назад, предлагаю вам подумать: в том церковнославянском языке, который мы слышим на каждой службе, видим в молитвослове или в Библии, с пеной у рта защищаем в комментариях в инстаграме –– вот в этом церковнославянском много ли осталось от языка 9 века, созданного святыми Кириллом и Мефодием для того, чтобы Слово Божие стало понятным и родным славянским народам? После всех потерь, допущенных ошибок, изменений и адаптаций. Много ли?

Как видите, «первозданность» и «неизменность» современного нам церковнославянского, которые часто приводятся в качестве аргументов против перевода богослужения на русский язык, ставятся под большой вопрос. Под еще больший вопрос ставится его понятность и доступность, хотя именно с целью быть понятным и понятым этот язык создавался в первую очередь. Тогда почему мы так противимся переводу, почему держимся за язык, который уже давно (и это странно отрицать) утратил свою функцию нести проповедь Евангелия людям на их родном языке? Этот вопрос я хочу оставить открытым и прошу вас самостоятельно на него ответить.

Автор: Екатерина Вострякова @kath_hallywell

О пользе церковнославянского языка как языка богослужения для современного русского языка



В ходе дискуссии было высказано много
неопровержимых доказательств, в том числе и
филологических, необходимости сохранения традиций в
языке богослужения, Но, пожалуй, лучше всех сказал
протоиерей Сергий (Правдолюбов): «Язык, созданный
на основе одного из южнославянских говоров святыми
равноапостольными Кириллом и Мефодием, становится
принципиально не разговорным и, как книжный,
противопоставляется разговорным славянским языкам. Язык
переводов с греческого, вобравший в себя всю его
богословскую глубину и красоту, преобразившись,
становится красивее, звучнее, глубже и изящнее своего
оригинала. На нем можно выразить самые точные и
глубокие богословские понятия, самые тонкие и
сокровенные сердечные движения, он прекрасен во всем
– в начертании своих букв, в узорочье своих
надстрочных знаков, в благозвучии своего звучащего
слова. … Церковнославянский язык поистине
– душа русского народа, хранитель его
национальных корней, живой свидетель его истории,
основа его литературного языка, источник его
многовековой культуры, залог его будущего духовного
благополучия».[1]

О прямой связи церковнославянского языка как языка
богослужения с судьбой русского языка писал М.В.
Ломоносов: «…Российский язык в полной
силе, красоте и богатстве переменам и упадку неподвержен
утвердится, коль долго церковь Российская славословием
Божиим на славенском языке украшаться
будет»[2].
За сохранение
церковнославянского языка как языка Русской
Православной Церкви высказывались известные
ученые-филологи – Д.С. Лихачев, В.В. Колесов.
Богослужение на церковнославянском языке – это
достояние многих поколений, это живые традиции, которые
нельзя прерывать.

Академик Д.С. Лихачев считал, что отказ от употребления
церковнославянского языка в Церкви «приведет к
дальнейшему падению культуры в России».
Богослужебный церковнославянский язык, объединяет
«культуру прошедших столетий и культуру нового
времени, делая понятными высокие духовные ценности,
которыми жива была Русь первых семи веков своего
существования, объединяя Россию, Украину и
Белоруссию… Это язык благородной
культуры… он имеет большое образовательное и
воспитательное значение –
здесь и далее
выделено Е.В.П.
»[3]. Поэтому и изучаться в
университетах должен не только древнецерковнославянский
(старославянский) язык прошлых эпох, но и живой
церковнославянский язык, который в наше время звучит в
Церкви и которым пользуются многие наши сограждане. Но
этот язык по-прежнему игнорируется при описании и
изучении языковой ситуации в России.

Церковнославянский язык и в наше время прекрасно
выполняет свою функцию священного языка Церкви,
ради которой и был создан, и вследствие выполнения этой
функции он служит постоянным источником высокого
стиля русского языка.
Церковнославянский язык, в
отличие от современного русского языка, неподвластен
никаким понижающим влияниям, не испытывает давления бурной
жаргонной и иноязычной стихии, телевидения и СМИ.

Во многих публикациях, в которых изучается состояние
современного русского и других славянских языков,
отмечаются две ведущие взаимосвязанные тенденции: 1)
интернационализация лексики – за счет потока
заимствований из английского языка; 2) глобальное
стилистическое снижение публичной речи и вообще
официальной и массовой коммуникации. Исследования
тенденций развития современных славянских языков позволяет
делать выводы о глобальном стилевом снижении, которое
охватывает и язык богослужения в тех странах, где оно
ведется на современном славянском языке, например
польском. Об этом пишут многие польские лингвисты:
влияние массовой культуры и коммуникации, воздействие
СМИ
через современный польский язык на религиозную
коммуникацию в Польше столь велико, что ведет к ослаблению
и даже потере чувства священного (zanik poczucia
sacrum)[4]. А ведь в русском языке
тенденция к стилевому снижению выражена еще в большей
степени, чем в других славянских языках.

В России печатные и электронные средства массовой
информации и коммуникации, звучащая публичная речь по
стилю и эмоциональной окраске максимально приблизились к
обыденной разговорной речи и даже просторечию, отбросив
недавно еще действующие нормативные, стилистические и
этические ограничения. Отмечается также усиление давления
криминального жаргона на массовую коммуникацию,
разговорный и даже литературный язык. Достаточно сказать,
что в «Толковом словаре русского общего
жаргона» 1999 г. (авторы О.П.Ермакова, Е.А.Земская,
Р. И. Розина) из 450 единиц 120 имеют помету «из
уголовного жаргона». Звеном все в той же
ненормативной понижающей цепи является и расширение
сквернословия в российском обществе (как кажется, среди
славянских стран это особенность именно русской
неформальной коммуникации). Существует целый комплекс
причин – социально-политических, языковых и
технологических – такой языковой ситуации. «Но
главное состоит в том, что к началу ХХI столетия в русском
культурном и языковом пространстве произошла «смена
нормативной основы литературного языка»:
нормотворческая значимость письменного языка
художественной литературы стала уступать свою функцию
устной речи публичных каналов общенациональной
коммуникации. Практически это означает, что постепенно
языковое сообщество стало ориентироваться в своем
представлении о речевых идеалах и эталонах не на
образцовый язык русских писателей, «властителей
дум», как это было в XIX веке и отчасти в первой
половине ХХ столетия, а на звучащую публичную речь средств
массовой информации»[5].

Такая языковая ситуация в России обостряет опасения по
поводу того, что перевод богослужения на русский язык, так
же как, например, в Польше, приведет к большим потерям и
разрушениям в священных смыслах и символике богослужения
– к ослаблению священного в восприятии богослужения.

По мнению В.В. Колесова, «современный русский
литературный язык в его словарной части таков, что не
может без ущерба для смысла передать – не значения
отдельных сочетаний, но заветного смысла
Писания
» [6]. На целом ряде примеров ученый
анализирует «нарушения стиля и разрушение смысла
в современных переводах библейских
текстов»[7]. Переводу мешает и тот факт,
что русский язык, как и другие славянские языки,
пережил мощную секуляризацию, которая привела к
обмирщению русской языковой картины мира (ЯКМ). О
секуляризации русской ЯКМ свидетельствуют
психолингвистические исследования. На основе анализа
данных Русского ассоциативного словаря (РАС) и
сопоставления с результатами реконструкции языкового
сознания средневекового человека, проделанной Т.И.
Вендиной (по материалам «Старо­славянского
словаря» под ред. Р.М. Цейтлин, Р. Вечерки и Э.
Благовой), Н.В.Уфимцева сделала ряд важных выводов об
изменениях, которые произошли картине мира русских. И
один из первых выводов касается изменения отношения к
Богу. «Полностью, или почти полностью утраченным
в языковом сознании современных русских оказалось
определение человека по его отношению к Богу (в РАСе
лишь однажды человек соотносится с
Богом)»[8].

О секуляризации русской ЯКМ свидетельствует масса языковых
фактов. Так, в современном русском языке можно легко найти
лексемы, которые когда-то были выразителями основных идей
христианского мировоззрения, т.е. являлись
идентификаторами религиозной, христианской картины мира,
но в настоящее время полностью утратили былую связь с
христианским мировоззрением, хотя сама эта связь по
внутренней форме лексемы легко может быть восстановлена.
Например, целый класс столь частотных междометий типа
господи! или боже мой! вообще не
предполагает обращения к Богу. Этикетное слово
коммуникативной ситуации расставания Прощай(те)!
своей внутренней формойсвязано с одной из христианских
заповедей и этических норм прощать и просить прощение за
обиды и проступки, но в современном русском языке эта
связь уже не осознается – сохранилось лишь
собственно коммуникативная семантика формулы прощания при
расставании надолго или навсегда. Известны
«тесты» Д.С. Лихачева на «чувство
русского языка», которые он проводил среди
заключенных, попавших в Соловецкий лагерь. Одним из
пунктов этого теста было выражение «большое
спасибо», которое Д.С. Лихачеву представлялось
абсурдным: ведь невозможно «большое “спаси
Бог”» (что бы он сказал по поводу современных
шутливых форм типа спасибки! спасибочки! и
под.?!)[9]. Подобных лексических
свидетельств утраты христианской семантики слов и
устойчивых выражений в русском языке много, при этом
степень утраты мировоззренческой составляющей в
значении языковых единиц может быть разная. Данные
языковые факты и секуляризация русской ЯКМ в целом
требует глубокого и всестороннего лингвистического
изучения.

Важным для изучения секуляризации русской ЯКМ является
анализ истории некоторых церковнославянских слов, вошедших
в русский язык и полностью поменявших оценочный компонент
значения, а значит этическую и эстетическую ценность. Речь
идет о таких словах, как вертеп, злачное место, тварь,
прозябать
и др. Например: злачное место:црксл.
‘райские кущи, цветник”, в Словаре русского
языка в 4-х томах (МАС) – ‘где кутят и
развратничают’. В.В. Виноградов объясняет изменение
семантики этого слова тем, что оно «подверглось
ироническому переосмыслению в языке
разночинно-демократической интеллигенции»[10]. Насмешливое переосмысление в
разговорной речи может быть не только политическим или
идеологическим – это универсальное явление, в
истории европейской культуры изученное и описанное М.М.
Бахтиным (на материале творчества Франсуа
Рабле)[11]. В наше время целая индустрия
развлечений и смеха противостоит не только всему
официальному, но также и всему ответственному и
высокому, выступая как одна из ведущих особенностей
современной массовой культуры и коммуникации –
как стремление уйти или увести от реальности и ее
осмысления в смех, каламбур, карнавал, игру, шоу.
Ирония и игра, выполняя экспрессивную и эстетическую
функцию, во многих ситуациях, конечно, может украсить
нашу жизнь и речь, если не перерождается «во
«всепрофанирующий» хохот, готовый осмеять не
только неподлинность, но и подлинность мира –
всякое искреннее убеждение, героизм, альтруизм и
энтузиазм, честность, серьезность, совесть и стыд,
ответственность перед ближним, человеческую нежность,
солидарность и доброту»[12]. «Всепрофанирующий
хохот» (как, например, в так называемом
«орфо-арт», или «языке
падонкоф») направлен и на разрушение высокого
стиля современного русского языка, где выражаются
основополагающие нравственные и мировоззренческие
понятия.

Но стилистическое снижение современной коммуникации,
постоянно привлекающее внимание лингвистов, не исчерпывает
все динамические процессы, которые происходят в русском
языке в настоящее время. Вне поля зрения лингвистов
остается огромный пласт духовно-религиозной
литературы, написанной высоким стилем и в последние два
десятилетия активно пополняющейся и развивающейся.

Русскому языку (как, впрочем, и любому другому) очень
трудно было бы существовать в режиме постоянного
стилистического снижения и отрыва коммуникации всех типов
(в том числе и официальной) от высокого уровня, на котором
выражаются основополагающие нравственные и
мировоззренческие понятия. В современном русском языке
такая возвышенная коммуникация существует и привлекает все
новых и новых участников, реализуясь в духовно-религиозном
дискурсе. Именно в Церкви, в лучших духовно-религиозных
произведениях, создается высокий стиль современного
русского языка, уравновешивающий тенденцию к
стилистическому понижению, которая сейчас наблюдается и в
современной художественной литературе, и в публицистике, и
даже в официально-политической речи. Это
духовно-религиозная публицистика; проповеди известных
священников, составившие сотни книг; жизнеописания
удивительных людей с богатым духовно-религиозным опытом, в
том числе и новомучеников российских; современные тексты
толкования Священного Писания, эпистолярный жанр (см.
например, проницательные и трогательные письма
архимандрита Иоанна Крестьянкина) и др. Это
востребованная, читаемая и обсуждаемая духовно-религиозная
литература, в чем можно легко убедиться, посмотрев
материалы десятков православных сайтов (например,
pravoslavie.ru, predanie.ru, portal-slovo.ru,
azbyka.ru и многие
другие).

Высокий стиль духовно-религиозной коммуникации
поддерживается активным взаимодействием русского языка с
церковнославянским языком.
Это взаимодействие, прежде
всего в лексике, но также и в словообразовании и
грамматике, реализуется в конкретных текстах, образцах
высокого стиля русского языка: проповедях, словах и
обращениях святителя Луки (Войно-Ясенецкого), архимандрита
Иоанна (Крестьянкина), митрополита Вениамина (Федченкова)
и других проповедников, многих произведениях современной
житийной литературы. Церковнославянские основы высокого
духовно-религиозного стиля русского языка требуют
филологического изучения. Не прекращающееся и в наше время
взаимодействие церковнославянского и русского языков
– это мощнейшее средство оздоровления загрязненной
среды современной русской духовной и языковой культуры.
Поэтому столь важно хранить сложившуюся традицию
использования в Церкви двух близкородственных языков
– церковнославянского языка богослужения и
вдохновляемого им русского языка проповедей, посланий
архиереев, толкований и поучений.

Что же касается редактирования особо сложных фрагментов
церковнославянских богослужебных текстов, то, как
представляется, полезнее было бы сделать последовательные
комментарии к этим фрагментам и издать тексты с
комментариями в виде недорогих брошюр и книг, а также
разместить их на специальном сайте Рунета. На некоторых
православных сайтах (например, на pravmir.ru.) такая
работа уже ведется. В этой работе большую помощь мог бы
оказать созданный в 2009 г. Научный центр по
изучению церковнославянского языка при Институте
русского языка им. В.В. Виноградова РАН, где успешно
работают известные специалисты по церковнославянскому
языку, выпускники филологического факультета МГУ. Замена в
церковных текстах некоторых особенно неясных слов их более
понятными церковнославянскими синонимами не вызывает
каких-либо опасений.
Но объявление обширного
обновления, особенно после бурной дискуссии,
воспринимается как своего рода нарушение границы, ограды,
которая охраняет языковую традицию в православной Церкви.
Результаты этого непредсказуемы: история нас учит, что
такие реформы могут быть разрушительными.

Принять участие в дискуссии о языке богослужения меня
заставило осознание опасности скоропалительных решений по
проведению языковых реформ в Церкви, а также недоверие к
результатам социологического опроса, представленным на
официальном сайте Московской Патриархии[13]. Эти результаты производят
впечатление недостоверных. Некорректно (с
неправильным определением языка богослужения) и
упрощенно сформулирован сам вопрос, воедино сведены
ответы и верующих, и неверующих. Ясно, что далекие от
православной Церкви люди не понимают (а часто и не
хотят понимать) богослужения на церковнославянском
языке, но неясно, почему они вообще участвуют в
социологическом опросе по изменению языка православной
Церкви. На основе некорректно проведенного
социологического опроса на одном из сайтов популярной
газеты «Комсомольская правда» появилась
статья с провокационным заголовком: «Россияне
требуют реформу церковного языка»[14]. Правда, в самой заметке все
те же данные социологического опроса, которые были
приведены и на сайте Московской Патриархии,
свидетельствуют, скорее, об обратном, но ведь многие
люди читают только заголовки! Так при помощи известного
приема политтехнологий современные СМИ пытаются
воздействовать на общественное мнение.

Для многих членов Русской Православной Церкви
церковнославянский язык богослужения – это язык
христианской культуры, хранитель спасительных духовных
традиций в условиях цивилизованного варварства
современного мира, свидетель жизни Духа, запечатленного в
слове. Знаменательно, что в этом важном вопросе мнения
великих ученых совпадают с мнением великих старцев.
«Свято хранить церковнославянский язык —
святой язык молитвенного обращения к
Богу» призывал архимандрит Иоанн (Крестьянкин),
благодаря которому до нас дошло завещание Святейшего
Патриарха Пимена, переданное о. Иоанном в проповеди 10
июня 1990 года[15].

Таким образом, филологические размышления о языке Русской
Православной Церкви (вызванные открытой дискуссией о языке
богослужения) приводят нас к выводу: сохранение
церковнославянского языка в Русской Православной Церкви
важно для русской культуры, для сбережения и развития
высокодуховного стиля современного русского языка.

Введение, История церковнославянского языка в России. Конец XIX — начало XX в.

А.Г. Кравецкий, А.А. Плетнева

Для филолога история языка богослужения XIX-XX веков представляет интерес по следующим причинам:

– Вплоть до 1917 г. подавляющее большинство населения России в той или иной степени владело церковнославянским языком. Этот язык звучал во время богослужения, на нем заучивались молитвы, в ряде случаев с него начиналось изучение письменного языка. Перепись 1897 г. выявила, что в Российской империи было более 83 млн. православных (Общий свод I, с. 248), которые, пусть нерегулярно, присутствовали при богослужении и знали некоторое количество молитв.

– В течение XIX-XX вв. на церковнославянском языке было создано огромное количество новых, непереводных текстов (церковных служб, акафистов и молитв).

– Вопрос о языке богослужения периодически становился темой общественной полемики.1

– Церковнославянский язык нового времени оказывал и оказывает влияние на русский литературный язык.2

– Церковнославянские фрагменты включаются в произведения, написанные на русском литературном языке, как в оригинальные3, так и в переводные.4

Церковнославянский язык представляет интерес и для историков. Вопрос о литургическом языке и исправлении богослужебных книг периодически оказывался в центре общественных конфликтов. Этот вопрос неоднократно приобретал знаковый характер. Изучать историю обновленчества первой половины XX в., так же как и раскола XVII в., не касаясь вопросов о богослужебном языке, нельзя.

Между тем работ, посвященных истории церковнославянского языка XIX-XX веков, практически нет.

Отсутствие работ по истории церковнославянского языка нового времени объясняется следующими причинами. Во-первых, церковнославянский традиционно привлекал внимание ученых либо в своем древнейшем варианте (старославянский язык) как источник для изучения праславянского языка, либо как средневековый литературный язык (со времени первых переводов с греческого на славянский и до XVIII в.). Церковнославянский как богослужебный (то есть утративший функции литературного языка) исследователей не интересовал.

Другая причина неизученности истории церковнославянского языка заключается в том, что в научной среде бытовало мнение об отсутствии этой истории. Считалось, что никаких изменений в области языка не происходило и церковнославянский до наших дней сохранился в том же виде, что и после выхода книг, исправленных при патриархах Никоне и Иоакиме. Таким образом, церковнославянский язык синодального периода, прямой наследник языка кирилло-мефодиевских переводов, был незаслуженно забыт филологами, которые традиционно отдавали предпочтение древним текстам.

Третья причина заключается в том, что посвященные этой теме исследования сталкивались с проблемами цензурного характера. После никоновской справы и последовавшего за ней церковного раскола обсуждение вопросов, касающихся истории языка и текста богослужебных книг, не поощрялось. Характерно, что А.А. Дмитриевский, подготовивший в конце XIX века историю исправления Служебника в XVII-XVIII веках, так и не смог издать свою работу.5

В XIX-нач. XX в. интерес к церковнославянскому языку проявлялся лишь в связи с практической работой над богослужебными книгами. Так, например, классические работы Н.И. Ильминского (Ильминский 1882, Ильминский 1886) были созданы в полемических целях – как реакция на начало работы Комиссии по исправлению богослужебных книг, возглавляемой архиеп. Сергием (Ляпидевским). Некоторая информация о языке богослужебных книг содержится в работах литургистов: А.А. Дмитриевского, И.А. Карабинова, И.Д. Мансветова, К.Т. Никольского, но для них вопросы языка – это второстепенные вопросы. Несколько лучше обстоит дело с изучением языка Елизаветинской Библии. Однако если истории ее создания и вопросам текстологии был посвящен ряд работ (Чистович 1860, Булич 1893, Сменцовский 1900, Бобрик 1988), то орфография и пунктуация позднейших изданий церковнославянской Библии никогда не изучались.

Начало изучения церковнославянского языка синодального периода связано с именем Б.И. Сове, хотя для Б.И. Сове церковнославянский язык не был объектом специального исследования; факты истории этого языка рассматривались им в связи с работой над историей литургической науки в России. Статья, посвященная книжной справе и дискуссиям о языке богослужения6, была завершена в 1940 г., но увидела свет лишь в 1970 г. (Сове 1970). Анализируя официальные документы Синода, рецензии, некрологи, мемуары, хронику, публикуемую в центральных и провинциальных изданиях, Б.И. Сове воссоздает историю споров о языке и тексте богослужебных книг, описывает опыты исправления и перевода богослужебных текстов. Эта статья разрушила укоренившееся представление о том, что в послениконовскую эпоху богослужебный текст оставался неподвижным и не подвергался изменениям. В связи с тем, что Б.И. Сове работал в Париже и Хельсинки и не имел доступа к российским архивам, его работы являются скорее программой исследования истории языка богослужебных книг, чем самим исследованием. Предложенная Б.И. Сове схема нуждается в наполнении живым материалом.

Весьма важными для нашей темы являются опыты каталогизации богослужебных текстов, созданных в новое время. Первым исследованием такого рода стала работа Алексея Попова (Попов 1903), посвященная акафистам, появившимся в период между учреждением Синода и 1900 годом. Книга содержит историю создания, исправления, утверждения акафистов к печати, ссылки на архивные источники и перечень изданий. На рубеже веков была также предпринята попытка описать историю служб русским святым, однако эта работа не была завершена.7 Этой же теме посвящена выполненная в эмиграции работа Ф.Г. Спасского (Спасский 1951). Из-за ограниченной источниковедческой базы эта работа содержит значительное количество ошибок и неточностей. Более содержательным является очерк Р.Р. Лозинского «Русское литургическое творчество», посвященный анализу богослужебных последований и служб, созданных в России с XII по XX в. (Лозинский 1967). В работе анализируются как изданные, так и рукописные тексты.

Отметим также работы Роберта Матьесена (Матьесен 1972), Юргена Плэна (Плэн 1973, Плэн 1978), Герлинды Талер (Талер 1998), польских славистов А. Наумова (Наумов 1992, Наумов 1996) и А. Зноско (Зноско 1989). В последние годы появились публикации свящ. Николая Балашова, посвященные дискуссиям о языке богослужения в начале XX в. (Балашов 1998, Балашов 1998 I и особенно Балашов 1997 и Балашов в печати). Автор этих работ рассматривает исторический и богословский аспект дискуссий о языке, оставляя в стороне собственно филологические проблемы. С 1992 года авторы настоящей работы издали ряд статей, посвященных истории литургического языка в XX веке.

Начавшаяся в 90-м году дискуссия о языке богослужения повлекла за собой появление значительного числа публицистических текстов, посвященных этой теме. К сожалению, самостоятельных исследований в рамках этой полемики предпринято не было. В 1997 году вышли два сборника «Язык Церкви», материалы которых представляют собой перепечатку ранее публиковавшихся в периодике статей, посвященных проблеме литургического языка (Язык Церкви 1–11). В 1999 году появился сборник «Богослужебный язык Русской Церкви: История. Попытки реформации», в котором напечатаны ценные архивные материалы, однако исследовательская часть не выдерживает никакой критики.8

Появившиеся в связи с полемикой о языке богослужения статьи остались незамеченными славистами. Характерно, что Н.Б. Мечковская, автор вышедшего в 1998 году учебного пособия, посвященного лингвистическим проблемам традиционных религий, в разделе, посвященном спорам о языке православного богослужения, опирается лишь на случайную газетную публикацию (Мечковская 1998, с. 239–240). Правда, некоторое время спустя Н.Б. Мечковская подготовила специальную статью, посвященную языковым вопросам в русском православии XX века (Мечковская 2000).

Что касается синхронного описания современного церковнославянского языка, то такая работа пока никем не была проделана. Наиболее серьезной считается грамматика, выпущенная в 1964 г. иером. Алипием (Гамановичем).9 Это полезное справочное пособие не является документированным описанием современного состояния церковнославянского языка. Значительное число выпущенных с учебным целями популярных грамматик церковнославянского языка не представляют интереса в научном отношении.

Наиболее описанной является графико-орфографическая система. Монографическое описание церковнославянской орфографии было предпринято еще в 1907 г. (Соколов 1907). Позднее к этой теме обращались и другие исследователи.10

0.1. Проблемы и аспекты исследования

Любой текст многомерен, поэтому описать его, оставаясь в рамках одной научной дисциплины, невозможно. Идя за материалом, нам приходилось периодически менять способ описания, обращаясь как к собственно лингвистическим проблемам, так и к вопросам общей и церковной истории, иcтopии культуры.

Приступая к изучению истории церковнославянского языка нового периода, мы столкнулись с серьезными источниковедческими проблемами. В XIX-XX вв. увидели свет сотни церковных книг. Это были не только богослужебные книги основного круга (Служебник, Требник, Октоих, Минея, Триодь), но и необозримое количество отдельных служб и акафистов, которые печатались как в столицах, так и в провинции. Исследователю приходится иметь дело с сотнями изданий одного и того же текста, причем в выходных данных богослужебных книг, как правило, отсутствует информация об исправлениях или же пересмотре текста. Два издания, на титульном листе которых значится одно и то же название, могут содержать совершенно разный текст. Сравнить между собой сотни церковнославянских изданий является трудновыполнимой задачей, тем более что библиотеки, как правило, не хранят различных изданий одной и той же богослужебной книги.11

Не меньшие проблемы ожидают исследователя и при обращении к архивному материалу. Если материалы по церковной истории дореволюционного периода сохранились относительно неплохо, то архивная база истории Русской церкви советского периода имеет значительные лакуны.12

Последние годы исследователи, специализирующиеся в различных областях гуманитарного знания, начинают обращаться к церковной культуре нового времени. В 1995 г. появилась монография О.Ю. Тарасова (Тарасов 1995), посвященная русскому иконописанию синодальной эпохи. В 1998 выходит сборник источников по истории русской духовной музыки нового времени (РДМ 1998). Методы, к которым приходится прибегать исследователям, занимающимся историей церковной культуры нового времени, имеют много общего. Так, О.Ю. Тарасов достаточно точно сформулировал специфику описания иконы XVIII-XX вв. Широкое распространение и огромный объем исследуемого материала (исследователь говорит о «бремени количества») ведут к нестандартному, нетрадиционному подходу. Акцент ставится не на художественном своеобразии и особенностях композиции иконы, что характерно для описания произведений более ранних эпох, а на функционировании иконы и ее связи с церковной историей. Большое внимание также уделяется проблеме адаптации западных источников на русской почве. То есть икона послепетровской эпохи изучается не как факт истории искусства, а как факт истории церковной культуры нового времени.

Такой подход кажется продуктивным и в связи с изучением церковной книжности и церковнославянского языка второй половины XVIII-XX вв. Огромное количество богослужебных книг, на первый взгляд не отличающихся друг от друга, и аморфность исследуемого материала (трудно отделить существенное от несущественного) заставляют нас обращать внимание не столько на особенности конкретных изданий, сколько на связь истории церковной книжности с общецерковной историей, с историей учреждений, ответственных за издание богослужебных книг, с историей дискуссий о литургических реформах и т.д.

Изучение церковнославянского языка нового времени может опираться и на те методы исследования, которые выработаны в связи с его историей как средневекового литературного языка. Явления, с которыми мы имеем дело, изучая историю церковнославянского языка послепетровской эпохи, являются непосредственным продолжением языковых процессов XV-XVII вв.

Историки языка, изучающие средневековые памятники письменности независимо от целей и методов работы, всегда имеют дело с сосуществованием двух систем: русского и церковнославянского языка. Сформировавшийся в XVIII в. русский литературный язык впитал в себя значительное число церковнославянских элементов. На фиксации этих элементов как источнике формирования нового литературного языка обычно и заканчивается изучение истории церковнославянского языка. Однако русский и церковнославянский продолжают сосуществовать как параллельные языковые системы, и, несмотря на то что сфера употребления церковнославянского осталась достаточно узкой, коллизии взаимоотношения этих двух языков, имеющих значительное общее ядро, продолжаются.

Русский литературный язык сильно влияет на вновь создаваемые церковнославянские богослужебные тексты, язык которых опирается на русское словоупотребление и синтаксис.13 Это служит подтверждением той мысли, что факты истории церковнославянского языка нового времени тесно связаны с историей современного русского литературного языка.

0.2. Периодизация новейшей истории церковнославянского языка

Выстраивая периодизацию истории церковнославянского языка нового времени, мы опираемся на тот факт, что как в патриарший, так и в синодальный период контроль за богослужебными книгами осуществлялся высшей церковной властью.14 Благословение Патриарха или правящего архиерея для выхода в свет богослужебной книги было обязательным. Позднее эта практика была законодательно закреплена.

Согласно «Духовному регламенту», в число задач Синода входило:

«I. Разыскать вновь сложенные и слагаемые акафисты и иные службы и молебны, которые наипаче в наши времена в малой России сложены суть не малое число, суть ли оная сложения Писанию Священному согласная и не имеют ли нечто в себе слову Божьему противное, или хотя нечто непристойное и празднословное?

II. Також определить, что оные многочисленные моления, хотя бы и прямые были, однако не суть всякому должные, и по воле всякого наедине, а не в соборе церковном употреблять оных мощно, дабы по времени не вошли в закон и совести бы человеческой не отягощали» (Духовный регламент 1874, с. 13).

Это положение подтверждает и принятое Собором 1917–1918 гг. «Определение о круге дел, подлежащих ведению органов Высшего церковного управления», согласно которому ведению Св. Синода подлежали:

«1. Охранение текста богослужебных книг, наблюдение за его исправлением и переводом и, с одобрения Церковного Собора, благословение на печатание вновь составленных или переизданных отдельных служб, чинов, молитвословий;

2. Дела, касающиеся богослужебного чина» (ДСОП I, с. 12–13).

Относительно контроля над богослужебными книгами предписания «Духовного регламента» практически не отличаются от положений, выработанных Поместным собором 1917–1918 гг. В обоих случаях постулируется жесткий контроль высшей церковной власти над исправлением богослужебных книг и введением в богослужебный обиход новых служб и акафистов.

Другим унифицирующим фактором стала наметившаяся еще в XVIII в. тенденция ограничить число типографий, имеющих право издавать богослужебные книги.

5 октября 1720 г. появляется царский указ, запрещающий типографиям Киева и Чернигова предпринимать самостоятельные издания богослужебных книг. Разрешалась лишь перепечатка великорусских изданий при условии недопущения в них «никакой розни и особого наречия» (Харлампович 1914, с. 787). На основе этого указа Синод издает другой указ, согласно которому при переиздании в Киеве или Чернигове богослужебных книг перед началом распространения тиража необходимо послать в Синод два экземпляра ново-напечатанной книги для сличения с аналогичными книгами, напечатанными в Москве или Санкт-Петербурге, «чтобы розни и особого наречия никакого не было» (Харлампович 1914, с. 787). Вплоть до конца синодального периода периодически издавались различные указы, ограничивающие права местных типографий. Краткий очерк истории процесса уменьшения прав местных (Киевская, Черниговская) церковных типографий и закрепления права первых изданий богослужебных книг за Московской и Санкт-Петербургской типографиями см. Матьесен 1972, с. 69–71.

Таким образом, мы видим, что во второй половине XVIII-начале XX в. существенные для истории церковнославянского языка процессы происходили в стенах Московской или Санкт-Петербургской синодальных типографий. Отсюда следует, что на основании архивов Синода и двух столичных типографий можно восстановить цепь наиболее существенных событий истории исправления богослужебных книг. Изучение этих архивов дает исследователю возможность до просмотра de visu выделить издания, при подготовке которых текст был подвергнут правке.

Литургический, как и любой нормированный язык, изменяется в результате сознательной деятельности кодификаторов и справщиков. Поэтому историю литургического языка можно рассматривать как историю институтов, контролирующих издание богослужебных книг. Это хорошо вписывается в предложенную Н.И. Толстым идею описания литературного языка как последовательной смены эпох централизации (жесткое нормирование) и децентрализации (потеря строгости нормы и проникновение локальных явлений).15 В истории церковнославянского языка эпохам централизации соответствует ограничение числа типографий, издающих богослужебные книги, и сильные органы контроля за их изданием, в то время как для эпох децентрализации характерно обилие типографий, осуществляющих издание богослужебной литературы, и слабость централизованного контроля.

Поскольку сведения о внешнем контроле можно получить, основываясь на материалах тех организаций, которые непосредственно его осуществляют, составление приблизительной периодизации истории церковнославянского языка конца XIX-XX века оказывается не столь уж сложной задачей. На наш взгляд, эта периодизация выглядит следующим образом.

0.2.1. Синодальная эпоха

Это период централизации и контроля над изданием богослужебной литературы. Все новые издания утверждаются Синодом. Причем правом первого издания основного круга богослужебных книг обладала только Москва. В 1869 г. по инициативе митр. Московского Иннокентия (Вениаминова) в Москве создается комитет, занимающийся редактированием богослужебных книг. Этот комитет работал над исправлением Служебника, а также занимался нормализацией пунктуации в славянском Евангелии. Его работа была продолжена синодальной комиссией, возглавляемой еп. Саввой (Тихомировым), а затем Сергием (Ляпидевским). Однако практические результаты деятельности этой комиссии были незначительны.16

В середине XIX века вопрос о языке богослужения начинает обсуждаться в церковной печати, причем по сравнению с XVI-XVII вв. акценты этих споров заметно смещаются. Если раньше в центре внимания были вопросы текстологии (то есть соответствия славянских богослужебных книг греческому оригиналу), то теперь центральными оказываются проблемы семантики. Предполагалось, что человек, говорящий по-русски и знакомый с правилами церковнославянской грамматики, должен однозначно понимать тексты, звучащие в церкви во время службы. О месте, которое занимала эта проблема в церковном сознании, свидетельствует тот факт, что когда в 1905 г. Синод разослал правящим архиереям анкету о возможности церковных реформ, то почти треть опрошенных высказалась по поводу непонятности богослужения для молящихся.17

В 1907 г. при Синоде создается Комиссия по исправлению богослужебных книг, которую возглавил архиеп. Сергий (Страгородский). Комиссия успела издать новую редакцию Постной и Цветной Триоди, подготовить новую редакцию Октоиха, Праздничной и сентябрьской минеи. Сохраняя церковнославянскую орфографию и морфологию, справщики последовательно заменяли грецизированные синтаксические конструкции и слова, непонятные носителям русского языка. Из-за революционных событий новая редакция богослужебных книг не вошла в употребление. Большая часть тиража погибла.18

Синодальная эпоха завершается Поместным собором 1917–1918 гг. На Соборе вопросами языка и книжной справы занимался особый отдел «О богослужении, проповедничестве и храме», который сформулировал программу и основные принципы книжной справы. Комиссия по исправлению богослужебных книг при Синоде должна была стать постоянно действующим органом.

Среди тем, которые должен был рассмотреть Собор, был также вопрос о возможности богослужения на национальных (русском, украинском и т.д.) языках. Подготовленный проект документа позволял высшей церковной власти допускать национальные переводы к богослужебному употреблению.19

0.2.2. Эпоха открытых гонений на Церковь (1918–1943 гг.)

Это период децентрализации. Отношение церковной власти к контролю над текстом богослужебных книг формально не изменилось. Однако реальная ситуация была совершенно иной. Революционные события, государственные репрессии и конфискация всех церковных типографий привели к резкому сокращению числа изданий на церковнославянском языке. Проблемы языка и книжности если и обсуждались, то оставались на периферии церковного сознания. Невозможность осуществлять издания богослужебной (и вообще церковной) литературы вела к размыванию церковнославянской языковой нормы. Новые службы и акафисты распространяются в машинописных копиях, часто в авторской редакции, и лишь в исключительных случаях появляются в печати.

В связи с декларациями обновленцев о необходимости радикальных литургических реформ проблема литургического языка вновь становится предметом дискуссии. Поскольку деятельность обновленцев в этом направлении ограничивалась лишь декларациями и малопрофессиональными переводами, дискуссии 20-х годов не внесли ничего нового по сравнению с полемикой начала века.

Таким образом, для периода 1917–1943 гг. можно говорить о лингвистических взглядах отдельных людей или группировок.20

0.2.3. Эпоха Издательского отдела Московской патриархии (1943–1987 гг.)

Изменение характера взаимоотношений Церкви и государства и возможность, пусть в скромных размерах, осуществлять издания богослужебной литературы ведут к наступлению нового периода централизации. На протяжении этого периода Издательский отдел Московской патриархии был единственным издательством, осуществляющим издание богослужебных книг на территории СССР, что несомненно явилось мощным унифицирующим фактором.

Вопросы литургического языка и книжной справы эпизодически обсуждались на заседаниях Синода в связи с утверждением к богослужебному употреблению новых служб и молитвословий. В 1957 г. создается Календарно-богослужебная комиссия, которая занималась в основном проблемами богослужебного устава, эпизодически обращаясь к вопросам книжной справы и редактирования богослужебных книг. Эта Комиссия послужила связующим звеном между дореволюционным периодом и периодом 50–60-х годов. Наиболее важным событием этого времени стало издание в 1978–1988 годах круга служебных миней. В это издание вошло огромное количество служб, прежде не публиковавшихся. По сравнению с дореволюционными минеями объем этого издания увеличился более чем вдвое.

0.2.4. Постсоветский период (после 1987 г.)

Возникновение в конце 80-х годов значительного числа церковных издательств, печатающих среди прочего и богослужебную литературу, явилось началом очередного периода децентрализации. Репринтные переиздания богослужебных книг, относящихся к разным редакциям и лингвистическим традициям, привели к некоторому размыванию нормы церковнославянского языка. Одновременно в рамках полемики церковных консерваторов и реформаторов возобновляются споры о возможности богослужения на русском языке. Анализ проблем церковнославянской книжности сегодняшнего дня – дело будущего.

Глава 1. Церковнославянский язык в культурно-языковой ситуации XIX-начала XX века, История церковнославянского языка в России. Конец XIX — начало XX в.

А.Г. Кравецкий, А.А. Плетнева

Левша отвечает: – Наша наука простая:

по Псалтирю да по Полусоннику, а арифметики

мы нимало не знаем.

Англичане переглянулись и говорят:

– Это удивительно.

А Левша им отвечает:

– У нас это так повсеместно (…)

Они говорят:

– Это жалко, лучше бы, если б вы из

арифметики по крайности хоть четыре

правила сложения знали.

(Лесков II, с. 209)

Читай, продолжай читать Евангелие и

весь вообще Новый Завет на славянском,

а не на русском языке. В местах или словах

затруднительных тебе легко определить

смысл их по английскому.

Из письма М.М. Сперанского дочери

(Корсунский 1886, с. 26–27)

1.1. Степень распространения церковнославянского языка в XIX-нач. XX в.

Сфера употребления возникшего в XVIII веке нового литературного языка вплоть до 20-х годов XX века была ограниченной. Владение русским литературным языком не выходило за пределы образованной части общества. При этом государственная политика была направлена на расширение сферы употребления русского литературного языка. Характерно, что в мае 1781 г. Синод издает указ, согласно которому дети священнослужителей должны наряду с церковнославянской азбукой изучать и гражданскую. Принятие этого указа мотивируется тем, что священник должен быть в состоянии огласить в храме напечатанный гражданским шрифтом правительственный указ:

«1781 года мая 19 и 31 числа по указу Ее Императорского Величества, Святейший Правительствующий синод, имея рассуждение, что в епархиях священно- и церковнослужительские дети (…) при начале учения чтению российской грамоте обучаются по азбукам одной церковной печати, а нам за нужное почитать должно, чтоб не только обучающиеся в семинариях, но и все духовенство разумели читать сверх церковной (…) и гражданскою печатью, тем паче, что выходящие ко всенародному сведению и исполнению манифесты и указы, из коих (…) некоторые и в церквах обнародываются, обыкновенно печатаются гражданской азбукой. И в церквах, особливо сельских, кроме священно- и церковнослужителей, читать их некому, ныне же вновь изданная и напечатанная по высочайшему Ее Императорского Величества повелению в Санкт-Петербурге, при Императорской Академии наук, азбука надежнейшим к тому средством служить может, которая и продается при оной Академии, каждый экземпляр по восьми копеек, того ради приказали оных азбук в Императорской Академии наук купить по половинной цене три тысячи триста экземпляров (…) и разослать во все великороссийские и малороссийские епархии, в каждую по сто экземпляров (…), приуказуя с тем, впредь как в семинариях, так и в прочих училищах священно-церковнослужительские дети и другие отроки грамоте (…) сверх обыкновенной обучаемы были и по сей азбуке непременно».21

Вплоть до начала XX века обучение детей грамоте чаще начиналось с церковнославянского языка, а не с русского. По данным этнографов в XIX веке в крестьянской среде было широко распространено домашнее обучение грамоте. В исследовании М.М. Громыко имеется ряд свидетельств об организации домашнего обучения грамоте (Громыко 1991, с. 286–293). Здесь же приводятся многочисленные ссылки на источники. К сожалению, говоря о грамотности среди крестьян, М.М. Громыко не ставит вопроса о том, на каком языке: церковнославянском или русском – могли читать грамотные крестьяне. Однако даже приведенный в этом исследовании материал однозначно свидетельствует о том, что языком, которому учили крестьянских детей, был церковнославянский. Основными учебными книгами были Азбука, Часослов и Псалтирь. Свидетельства о домашнем обучении церковнославянскому языку встречаются также в мемуарной и художественной литературе.

В произведениях художественной литературы традиционное обучение интересует автора не как факт культуры, а как бытовая деталь. Причем о церковнославянской грамоте сообщается как о будничном явлении. В качестве иллюстрации рассмотрим фрагменты некоторых произведений П.Н. Мельникова-Печерского и Н.С. Лескова.

П.Н. Мельников-Печерский невысокого мнения о традиционном образовании.22 Для него, как и для преобладающего большинства людей его круга, образованным является тот, кто получил новое европеизированное образование. Характерно, что основной причиной раскола он считает недостаток на Руси грамотных людей (Мельников VII, с. 5). П.Н. Мельникова-Печерского никак нельзя заподозрить в идеализации старообрядческой культуры: мы можем с доверием отнестись к описанию процесса обучения крестьянских детей, которое выглядит следующим образом.

Первой учебной книгой был Букварь. Видимо, начинать занятия с детьми могли родители, а продолжали мастерицы. Грамоте учили мальчиков и, реже, девочек (Мельников IV, 25, 72).23 Любопытно, что в скитах как юношей, так и девушек могли учить и гражданской грамоте, хотя отношение к ней в старообрядческой среде было весьма настороженным, так как гражданская азбука ассоциировалась с новой обмирщенной культурой:

«Сереже семь лет минуло, и отец, помолясь пророку Науму, чтоб отрока Сергея на ум наставил, дал ему в руки Букварь и указку и принялся учить его грамоте. По вечерам, как родитель, бывало, с домны аль с вагранки домой воротится, долбит перед ним Сережа: «Аз, ангел, ангельский, архангел, архангельский», а утром тихонько от матери бежит в заводское училище, куда родители его не пускали, потому что кержачили (…) и думали, что училище то басурманское. Там де учат бритоусы, да еще по гражданской грамоте, а гражданская грамота, Святыми Отцами не благословленная, пошла в мир от антихриста. Опять же в заводском училище цифирной мудрости учат, а цифирь – наука богоотводная» (Мельников II, с. 270).

Плата за обучение осуществлялась по традиционным правилам. По свидетельству П.Н. Мельникова-Печерского, мастерица «получала за труды плату съестными припасами, кой-чем из одежи, деньгами редко. Брала за выучку с кого погодно, с кого как; за Азбуку плата, за Часовник – другая, за Псалтирь – третья» (Мельников IV, с. 25). «Кроме условной платы за учение, мастерица при каждой перемене учеником книги, то есть при начале Часослова и при начале Псалтиря, получает горшок сваренной на молоке каши, платок, в котором ученик несет этот горшок, и полтину деньгами. Кашу съедают ученики, платок и деньги поступают в карман мастерицы. Старинный обычай, упоминаемый еще в XV веке, сохраняется доселе у раскольников» (Мельников IV, с. 29).24 Любопытно, что вносить эту плату за ученика могли только его родители. Мастерица отказывается принимать плату за обучение от благотворителя.25 До той поры, пока родители не внесли плату, ребенок занимался по прежней книге, «твердил зады». Сообщение П.Н. Мельникова-Печерского о том, что у мастериц учились и дети неимущих родителей, свидетельствует о независимости церковнославянского образования от материального положения.

Аналогичное описание процесса обучения находим и у Н.С. Лескова. Говоря об образовании героя повести «Однодум», Н.С. Лесков пишет, что мать «отдала (Алексея Макарова) в науку «мастерице»; мастерица научила Алексашку26 тому, что сама знала. Дальнейшую же, более серьезную науку преподал ему дьяк (…). Дьяк, «отучив» Алексашку, взял горшок каши за выучку, и с этим вдовин сын пошел в люди» (Лесков II, с. 6). Макаров – человек, «поврежденный от Библии», то есть постоянно читающий Св. Писание. Для чтения Библии, а особенно Ветхого Завета, требуется основательное знание церковнославянского языка. А. Макаров читает по-церковнославянски, следовательно, он знает этот язык хорошо.

Аналогичным образом учили грамоте и представителей городского мещанства. Яркое описание такого обучения находим в «Детстве» М. Горького. Из текста видно, что обучение шло по складам, а после Азбуки учащийся переходил к чтению Псалтири (Горький XIII, с. 65–68).

К сожалению, носители «низовой» культуры почти не писали мемуаров. Поэтому источники, относящиеся к этой категории, чрезвычайно ценны. В написанных в начале 70-х годов XX в. мемуарах крестьянина И.С. Карпова обнаруживаем следующее описание27: «Все были неграмотные, а мама какими-то судьбами научилась славянским буквам и умела складывать слова и стала меня учить алфавит: аз, буки, веди, глаголь, добро, есть, живете, зело, земля, иже, и, како, люди, мыслете, наш, он, покой, рцы, слово, твердо, ук, ферт, хер, кси, пси, ер, еры, юс, фита, ижица. Это мне, малышу, было под силу. А вот складывать слова долго не мог научиться, но наконец одолел и эту премудрость. Например, как сложить слова: Иван, Степан, Семен. Иже-веди-аз-наш-ер – Иван. Слово-твердо-есть-покой-аз-наш-ер – Степан. Слово-есть-мыслете-есть-наш-ер – Семен. Приходилось складывать слова и читать очень медленно. Сначала учили из Псалтири «Блажен муж»: буки-люди-аз-живете-есть-наш-ер – блажен, мыслете-ук-живете-ер – муж. Мама часто при свете лучины садилась с Псалтирью и пальцем водила по буквам» (Карпов 1992, с. 9).

Характерно, что умение читать по-славянски не воспринимается приехавшим из города учителем как умение читать. В 1895 г. в селе, где жил И.С. Карпов, открывается Земское начальное училище. «Кто-то сказал учителю, что я грамотный. Учитель подал мне азбуку и заставил читать: Коля пошел к бабушке, бабушка дала ему две груши. Я начал: како-он-люди-юс – Коля, покой-он-ша-он-люди-ер – пошел. Учитель, улыбаясь, взял у меня азбуку и сказал: «На будущий год приходи»» (Карпов, с. 11).

Интересное описание традиционного способа обучения грамоте содержится в мемуарах И.М. Малеина.28 В 1841 году отец после молебна начинает обучение своего семилетнего сына и дочери церковнославянской грамоте. В качестве учебника он использовал книгу «Начальное учение человеком, хотящим учиться книгам Божественного писания». Выучив буквы, дети осваивали склады, затем читали помещенные в Азбуке утренние и вечерние молитвы, Катехизис, Часослов и Псалтирь (Малеин 1993, с. 65–68).

Мемуарист приводит составленное им письмо на церковнославянском языке. Трудно отказать себе в удовольствии привести текст письма, отправленного мальчиком И.М. Малеиным своему брату: «Единожды ходящу ми по Богоспасаемому граду Тфери и перешедши реку, именуемую Волгу, егда уклонихся на шуюю страну, узрех аз пса лежаща, вельми черна и зело страшна, очи имуще смежени, ноги же протяжени, длина его яко два лактя, высота же один лакоть, и начах по обычаю со скоростию велиею уклонятися на десную страну, и се сретоста мя два мужа и рекоста ми: «Не бойся, господине, лежащь пес умре»; и, возъимехъ дерзновение, приблизився ко псу и егда увидехъ его умерша, возблагодарихъ Господа и с миром поидохъ далее» (Малеин 1993, с. 68).

Достаточно подробно процесс традиционного обучения грамоте описан в воспоминаниях актера М.С. Щепкина. Приведенные им сведения об обучении чтению относятся к концу XVIII в. «Едва мне исполнилось шесть лет, как я уже всю премудрость выучил, то есть Азбуку, Часослов и Псалтирь; этим обыкновенно тогда и оканчивалось все учение, из которого мы, разумеется, не понимали ни слова, а приобретали только способность бегло читать церковные книги. Помню, что при перемене книги, то есть когда я окончил Азбуку и принес в школу первый раз Часослов, то тут же принес горшок молочной каши, обернутый в бумажный платок, и полтину денег, которая как дань, следуемая за ученье, вместе с платком вручалась учителю. Кашу же обыкновенно ставили на стол и после повторения задов (…) раздавали всем учащимся ложки, которыми и хватали кашу из горшка. Я, принесший кашу и совершивший подвиг, то есть выучивший всю азбуку, должен был бить учеников по рукам, что я исполнял усердно при общем шуме и смехе учителя и его семейства. Потом, когда кончили кашу, вынесли горшок на чистый двор, поставили его посредине, и каждый бросал в него палкой; тот, кому удавалось разбить его, бросался стремглав уходить (бежать), а прочие, изловив его, поочередно драли за уши. (…) Когда я принес новый Псалтирь, опять повторилась та же процессия» (Щепкин I, с. 64–65).

1.2. Церковнославянский язык и формальное образование

Тип культуры, к которой относится человек, в значительной степени связан с типом образования, которое он получил. Анализ учебных программ по церковнославянскому языку и учебных пособий по этому предмету показывает, что начальное образование более или менее соотносится с традиционной моделью образования, в то время как образовательная модель средней и высшей школы устроена иным образом. В начальной школе курс церковнославянского языка соотнесен с курсом Закона Божьего, при этом во время занятий читались тексты, употребляемые во время богослужения. В средних и старших учебных заведениях церковнославянский язык изучался в связи с грамматикой русского литературного языка. При этом учащиеся читали и анализировали фрагменты Остромирова Евангелия.

Различие методик начальной и средней школы отчетливо осознавалось:

«Тогда как в средне-учебных заведениях славянский язык изучается чисто филологически, то есть преподаются славянская этимология и синтаксис как таковые, сами по себе, – в начальных школах никаких грамматик не положено, а просто после изучения славянской азбуки приступают к чтению и переводу текста и только этим путем практически осваиваются с главнейшими грамматическими формами. Таким образом, непосредственно изучается не язык, а материал им выраженный» (Диаковский 1902, с. 303).

Опубликованная библиография программ и пособий по церковнославянскому языку (Павлова I, с. 19, 30–32, 39, 44–46, 60–62, 64, 66, 185–190, 323–369) позволяет рассмотреть учебные планы по церковнославянскому языку в училищах разных типов. Анализ материала показывает, что на традиционные образовательные модели ориентированы только начальные учебные заведения. Приведем фрагменты программ по церковнославянскому для учебных заведений, принадлежавших Министерству народного просвещения и ведомству Синода.

Программа начальных училищ Министерства народного просвещения (1897 г.) соотносит церковнославянскую грамоту с обучением Закону Божьему.

«По своей задаче и по духу преподавания церковнославянская грамота должна примыкать к Закону Божьему как ближайшее пособие для него и иметь значение непосредственно после него. Иноверцы и инословные от изучения церковнославянской грамоты увольняются» (Фальборк и Чарнолуский II, с. 1803–1804). Схема обучения соответствует традиционной. Первый год – знакомство с алфавитом и чтение букваря, второй – Евангелие и Часослов, третий – Евангелие и Псалтирь.

Выпускник городского училища должен быть в состоянии свободно читать славянский текст Библии и понимать его» (Фальборк и Чарнолуский II, с. 1112).

Программа церковноприходских школ, принадлежавших ведомству Св. Синода, декларирует связь с традициями домашнего обучения. В объяснительной записке к программам имеется специальный раздел «Отношение церковноприходской школы к воспитанию семейному и к домашним школам грамоты» (Правила ЦПШ 1894, с. 31–35). В программе указывается на повсеместное создание домашних школ грамоты, которые являются переходной стадией от домашнего образования к школьному. Дается описание традиционных способов обучения грамоте. «Необходимые предметы школы грамоты составляют: научение чтению, Часослов, Псалтирь, пение молитв и главнейших, более употребительных, церковных песнопений. За сим, по степени важности, следует чтение гражданской печати, письмо и начальное счисление» (Правила ЦПШ 1894, с. 34). Программа по церковнославянскому языку подчеркивает, что церковнославянский язык преподается отдельно от русского.

«По своей задаче и по духу преподавания церковнославянская грамота должна примыкать к Закону Божьему как ближайшее пособие для него и иметь значение непосредственно после него. В церковноприходской школе желательно было бы начинать обучение прямо с церковнославянской азбуки. Но ввиду затруднений, какие может вызвать употребление при этом старинного способа, отличного от современных, привычных для большинства учителей методов обучения чтению и известного им только в своем механизме, с другой стороны, по многим неудобствам приложения к церковнославянской грамоте общеупотребительного в настоящее время звукового способа, предоставляется обучать церковнославянской грамоте после русской (…) Лицам убежденным и опытным отнюдь не возбраняется начинать обучение с церковнославянской азбуки в древлеуложенном порядке и с подлинными названиями букв. Такие опыты даже желательны: они дадут ценный материал для более верного и положительного решения вопроса об обучении церковнославянскому чтению» (Правила ЦПШ 1884, с. 77–78).

Программы учебных заведений более высокой ступени предполагали изучение церковнославянского языка как филологического предмета. Здесь на первое место ставилось не понимание текста, а анализ грамматической структуры языка.

Гимназическая программа 1877 г. не разделяет преподавание русского и церковнославянского языков. Программа подготовительного класса упоминает об обучении славянскому чтению, причем «к чтению по-церковнославянски приступают лишь тогда, когда ученики приучатся к сознательному и беглому чтению по-русски» (Сборник распоряжений VII, с. 273). В старших классах изучается грамматика «древнего церковнославянского языка». «Свойства языка Остромирова текста изучаются не как предмет самостоятельный, а настолько, насколько они объясняют общий строй языка русского и сохранившиеся до наших времен остатки старых форм; поэтому старославянский язык должен проходиться в постоянной связи с грамматикой русского языка. Преподавание этого предмета должно вестись хотя и практическим путем, на разборе отрывков из Остромирова Евангелия, но тем не менее в строгой системе» (Сборник распоряжений VII, с. 286). Также устроена и гимназическая программа 1873 г. (Сборник распоряжений V, с. 592–594). Характерно, что в 1906 г. Министерство народного просвещения допускает отмену самостоятельного курса славянского языка в мужских гимназиях с тем, чтобы этот предмет преподавался попутно с русской грамматикой и древней словесностью (Указ от 27 сентября 1906 г., № 19675. – ЖМНП 1906, декабрь, с. 43.

Программы реальных училищ тоже ориентированы на старославянские тексты и изучение формальной структуры языка (Сборник распоряжений V, с. 1053, 1055–1056).

Программы учительских институтов:

«Церковнославянский язык (…) должен занять место не более как только служебное. Он должен быть преподаваем сравнительно с русским и притом настолько, насколько это нужно, чтобы учащийся сознательно уразумел законы образования форм русского языка и основанные на законах правила практического употребления форм, особенно в правописании» (Фальборк и Чарнолуский II, с. 1113).

За исключением первого полугодия, когда в рамках повторения курса городских училищ читается Библия, в качестве текстов для чтения и разбора используются памятники русского и старославянского языка (в первую очередь – Остромирово Евангелие). Основным учебным пособием является «Учебник русской грамматики, сближенной с церковнославянской» Ф.И. Буслаева. Таким образом, в сознании будущих учителей формируется представление о незначительном месте церковнославянского языка в образовательной системе. Для чтения и разбора во время занятий используются тексты Священного Писания, а не богослужебные.

В результате языковая компетенция тех жителей России, которые получили среднее и высшее образование, существенно отличалась от языковой компетенции остального грамотного населения. Обучение грамоте большей части крестьян и мещан начиналось с церковнославянской азбуки и часто ею и ограничивалось. Кругом чтения этих людей были, с одной стороны, богослужебная и житийная литература на церковнославянском языке, а с другой – народная (лубочная и рукописная) литература, значительная часть которой была написана на гибридном церковнославянском языке. Для этих людей русский литературный язык оставался малопонятным (см. Рачинский 1991, с. 48; наст. изд., раздел 2.1.3).

Для другой части населения России (в первую очередь для дворянских детей) обучение грамоте начиналось с усвоения русского литературного языка. При этом обучение церковнославянскому языку происходило не в связи с текстами, звучавшими во время богослужения, а в связи с обсуждением различных вопросов истории русского языка. Носители этого типа образования предпочитали читать Библию не по-славянски, а на европейских языках. В мемуарах XIX в. Библия часто упоминается среди книг, прочитанных на английском, французском или немецком языке.

«Учитель преподавал мне французский и немецкий языки, а остальные сведения я сам почерпал из разных источников: читал немецкую Библию и романы Августа Лафонтена. Ах! Какую глубокую истину сказал Пушкин: «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь»» (Печерин 1989, с. 154).

Находясь в Петропавловской крепости, Ф.М. Достоевский просил брата прислать Библию на французском языке. «А если к тому прибавишь и славянский, то все это будет верхом совершенства» (Цит. по Балашов 1996, с. 4). До появления во второй половине XIX в. русских переводов святоотеческих творений, на французском языке читались и сочинения Отцов Церкви. «Примите мой искреннейший совет, – пишет еп. Игнатий (Брянчанинов) одному из своих корреспондентов, – займитесь глубоко чтением всех сочинений святого Иоанна Златоустого; они все есть на французском языке, (…) еще кое-что есть и на русском» (Игнатий 1996, с. 174).

По-французски впервые прочел Новый Завет Александр I, покровительствовавший работе по переводу Библии на русский язык. По справедливому замечанию прот. Г. Флоровского, «»невразумительное наречие» закрывало Библию не столько от народа, сколько именно от высшего круга, от самого императора, прежде всего, – он сам привык читать Новый Завет по-французски (в известном переводе Де-Саси) и не изменил этой привычке и с изданием «российского» перевода» (Флоровский 1981, с. 154). Таким образом, противопоставление церковнославянского и русского литературного языка оказалось втянутым в оппозицию элитарная культура ↔ народная культура и даже просвещение ↔ невежество. Ориентированная на церковнославянский язык система обучения ассоциировалась с народным суеверием. Многочисленные проекты народного просвещения народа предполагали ломку традиционной системы образования. Именно этим объясняется периодически возникающая на страницах педагогических изданий полемика о народной школе. При этом с реформаторскими идеями выступали педагоги, а родители учеников по мере сил противостояли реформам.

В этом отношении весьма показательной кажется Записка, которую И.В. Киреевский отправил в 1854г. в Министерство народного просвещения.29 Суть Записки сводится к тому, что основной причиной непопулярности уездных училищ является низкий уровень преподавания в них церковнославянского языка. Русский купец мимо этого блестящего училища, которое предлагает образование даром, ведет своего сына к полуграмотному дьячку, который учит его за деньги, и к тому же обыкновенно по самой тяжелой методе. Однако происходит это не оттого, чтобы отец боялся образованности для сына, но только потому, что он желает такой образованности, «которая не только была бы проникнута духом его убеждений, но и в самой форме носила бы свидетельство своего духа… В училище, при всех познаниях в науках… при всем катехизическом изучении Закона Божьего… мальчик не получит ни привычки, ни, следовательно, охоты к чтению книг церковных; между тем как от дьячка он хотя не вынесет никаких знаний, но вынесет именно эту привычку к чтению церковных книг, а вместе с ней любовь к церковному богослужению» (Киреевский 1860, с. 274–275).

Не следует забывать, что выпускники духовных школ принадлежали скорее к элитарной культуре, чем к народной. Семинарское образование в основном соответствовало гимназическому. Но крайней мере, до 70-х годов XIX в. выпускники семинарий30 имели право поступать в университеты. Курс духовных училищ соответствовал четырем классам гимназии.

Как известно, семинарии создавались по образцу духовных школ юго-западной Руси (первая семинария была открыта в Чернигове в 1700 г.). По традиции в семинарском образовании основное внимание уделялось латинскому языку, а церковнославянский оказывался тем предметом, который надо было освоить дома. В 1740 году появляется указ Синода, согласно которому начальное (то есть церковнославянское) образование будущие семинаристы должны были получать до поступления в учебное заведение. Не получившие этого образования в училища не допускались (Знаменский 1881, с. 348).

О том, что эти указы выполнялись, свидетельствуют упоминавшиеся выше мемуары сына сельского дьячка И.М. Малеина. Он описывает свое поступление в восьмилетнем возрасте в Тверское духовное училище (дело происходит в 50-е годы XIX в.): «Ректор, прочитав прошение, спросил, привита ли мне оспа, и, получив утвердительный ответ, продолжал спрашивать отца, научил ли он меня читать и писать. Отец отвечал, что я часто читал в селе в церкви часы. Тут ректор взял со стола маленький Служебник, открыл его пальцем на страницу, велел мне читать» (Малеин 1993, с. 71). То есть минимальное образование, необходимое для прислуживания во время богослужения, было традиционным, домашним, в то время как семинарские программы были ориентированы на иную образовательную модель.

Практические навыки совершения богослужения многие семинаристы получали дома до поступления в семинарию. Поэтому семинарское образование казалось излишним31, в то время как окончание этого учебного заведения было необходимым условием для рукоположения. Указ Синода 1737 г. определял штрафы архиереям, производящим в священники недоученных семинаристов (Знаменский 1881, с. 149). Синод неоднократно издавал указы об обязательности образования для духовного сословия».32 Неуспевающие ученики в некоторых случаях отдавались в солдаты (ПСЗРИ X, № 7169; ПСЗРИ VIII, № 5882, 6066, 6152, 6267; Знаменский 1881, с. 300–302).

Вне всякого сомнения, знание латыни и западных богословских сочинений было весьма полезно для будущего иерея. Но приобщение будущих священнослужителей к культуре иного типа создавало брешь между ними и прихожанами. Среди лиц духовного сословия оказывалось немало носителей европеизированной модели образованности.33 Способ мышления и система аргументации выпускников духовных и светских заведений мало отличались друг от друга. В этом отношении весьма характерной представляется критика традиционной системы образования неизвестным автором двухтомной работы «О православном черном и белом духовенстве». Здесь в резких выражениях описываются «блаженные для невежества времена», когда «у нас не было училищ в том смысле, как ныне их принимают и устраивают: учили, и то кое-как, читать, даже писать – ученые читали Часовник, Псалтирь; ученейшие шли далее – читали прочие церковные книги, брались за Четии Минеи, даже за Библию; о светской литературе и понятия не имели» (О православном духовенстве 1866 с. 113). Критика традиционных приемов обучения грамоте становится общим местом. «Педагоги, – пишет С.И. Беллюстин, – убивают самые живые, самые здоровые умственные силы народа (…) вколачивают, в самом буквальном значении этого слова, в голову его каждую букву алфавита и особенно это дикое сочетание букв, что зовется складами, вроде, например, того, что веди-земля-добро-рцы-аз-ра будет вздра» (Беллюстин 1861, с. 42).

Такая критика была общим местом. Более того, крестьянин, который умел читать по-славянски, но не читал гражданских книг, мог восприниматься как неграмотный. Любопытно, что такое отношение к народному типу образования разделяли и филологи-слависты. Иллюстрацией такого восприятия могут послужить наблюдения А.М. Селищева, посетившего в 1919 г. забайкальских старообрядцев. А.М. Селищев считает старообрядцев неграмотными, хотя знает, что многие из них читают по-славянски.

«Школьное дело в селах семейских стоит на крайне низкой ступени. Можно сказать, что школы у них нет. Грамотного человека не легко найти. Если найдешь, то окажется, что грамоте он обучился на воинской службе. В 7 волостях, посещенных мной, я не встретил ни одного грамотного председателя. В огромном селе Куналее при моем приезде не было секретаря (писаря). Уже с неделю как ушел. За это время набралось много казенных пакетов в волости. (…) Единственным местным источником мудрости является уставшык (уставщик) или справщик. Он обучает кое-кого из ребят церковнославянской грамоте, чтобы они могли, лет через 5 обучения, прочитать на «клыросе» часы, шестопсалмие или кануны. К обучению же гражданской грамоте относятся недоброжелательно и тормозят дело народного образования» (Селищев 1920, с. 11–12).

Приведенная выше цитата интересует нас не как этнографическое описание, а как характеристика позиции исследователя. Для А.М. Селищева, как и для любого не принадлежащего к традиционной культуре наблюдателя, грамотность ассоциируется лишь со школьным образованием и гражданской азбукой.

Та часть общества, которая получила среднее и высшее образование, воспринимала традиционные методы обучения как несовершенные, а то и варварские. Противодействие традиционной школе отчетливо проявляется уже в конце XIX века. Наиболее явно оно ощущалось в земских школах, которые, оставаясь в рамках официально утвержденных программ, носили более «западнический» характер. Для характеристики этих тенденций обратимся к развернутой защите традиционного образования, предпринятой в книге Г.А. Соколова «В защиту церковнославянского языка». Согласно Г.А. Соколову, в первом варианте программы земской школы церковнославянского как самостоятельной дисциплины не было, на обучение славянской грамоте отводилось лишь несколько минут два раза в неделю в конце уроков русского языка. «Лишь позже, под влиянием церковной школы, ему было отведено в неделю по одному часу для каждой группы (3 часа на 3 отделения) или по получасу два раза в неделю. Но теперь кажется, что и этого времени для него много, что он бесполезно отнимает и это время. Теперь замечается тенденция совершенно уничтожить в школе преподавание славянской грамоты» (Соколов 1910, с. 27). Автор приводит ряд фактов, говорящих об отрицательном отношении к преподаванию церковнославянского со стороны самих преподавателей. Так, например, Лига образования Московского областного отдела в пункте XXI своей «Записки об организации школы на новых началах» (январь 1907 г.) декларирует: «Славянский язык исключается из программы начальной школы. Такие сокращения ныне действующей программы дадут возможность более продуктивно использовать остающееся время в интересах общего развития учеников» (Соколов 1910, с. 1). На собрании Екатеринославского губернского земства в 1906 г. земство Мариупольского уезда заявляет, что в школах «желательно возможное сокращение славянского языка до минимума», а Бахмутское земство находит необходимым исключить из программы начальной школы славянский язык «ввиду его непрактичности и трудности изучения в народной школе» (Соколов 1910, с. 2).

Такое отношение к церковнославянскому языку, по мнению Г.А. Соколова, объясняется влиянием времени. «Со второй половины прошлого века народная школа выдвинула на первое место, вместо славянской грамоты и чтения Часослова и Псалтири, грамоту русскую, письмо и счет» (Соколов 1910, с. 25). Описанная Г.А. Соколовым тенденция несомненно имела место. Однако вплоть до 1917 года она оставалась не более чем тенденцией.

1.3. Перепись 1897 г. и вопрос о церковнославянской грамотности

Иллюстрацией взаимоотношения элитарной (приобретаемой в результате среднего и высшего образования) и народной (традиционной) культуры являются результаты произведенной в 1897 г. всеобщей переписи населения. Несмотря на то, что среди вопросов, входящих в переписной лист, был вопрос о грамотности, ситуация, когда информант умел читать только по-славянски, организаторами переписи не была предусмотрена.

Изучение рекомендаций и инструкций, предназначенных для переписчиков и технических сотрудников, обрабатывающих материалы этой переписи34, показывает, что вопрос о языке носил вспомогательный характер и должен был заменить вопрос о национальности. Указание на родной язык здесь жестко связано с национальностью информанта (Пособия I, с. 58; Пособия II, с. 7).35 Причем в районах со сложной языковой ситуацией в переписной лист вписывалась и национальность.36 При таком подходе церковнославянский язык, который является языком Церкви, а не нации, оказывался вне внимания переписчиков. Не попадает он и в список языков Империи (Пособия 1899, с. 53–55; Пособия X, № 10). Мы не знаем, как поступал переписчик в тех случаях, когда образование информанта сводилось к умению читать Часослов и Псалтирь. Нам не удалось найти никаких инструкций, поясняющих, как следовало вести себя в подобных ситуациях. Видимо, такие люди могли отмечаться как неграмотные.

Отсутствие четкого определения понятия грамотности вело к недоразумениям. Например, А.П. Чехов указывал, что крестьяне, умеющие читать только по печатному, называли себя неграмотными. Неграмотными также называли себя люди со слабым зрением.

«Обыкновенно вопрос предлагают в такой форме: «Знаешь ли грамоте?» – я же спрашивал так: «Умеешь ли читать?» – и это во многих случаях спасало меня от неверных ответов, потому что крестьяне, не пишущие и умеющие разбирать только по печатному, называют себя неграмотными. Есть и такие, которые из скромности прикидываются невеждами. «Где уж нам? Какая наша грамота?» и лишь при повторении вопроса говорят: «Разбирал когда-то по печатному, да теперь, знать, забыл. Народ мы темный, одно слово – мужики». Неграмотными называют себя также плохо видящие глазами и слепые». (Чехов X, с. 69).37

Возможно, именно этим объясняется тот факт, что относительно высокий уровень грамотности обнаруживается у молодых людей, в то время как у старшего поколения он в несколько раз ниже: если среди молодых людей 10–19 лет оказывается 51 % грамотных, то среди 50–59-летних – 20,1%, а среди 100–109-летних – 6,5%. Аналогичные цифры характеризуют и женскую грамотность (Общий свод I, с. XVI). Конечно, было бы натяжкой утверждать, что приведенные выше цифры характеризуют не уровень грамотности, а степень развития старческой дальнозоркости у людей преклонного возраста. Следует помнить, что в 70-е годы XIX в. открываются земские школы, ориентированные на европейскую систему образования. К началу XX в. число лиц, владеющих гражданской грамотой, должно было сильно увеличиться.

Программа переписи была ориентирована на европейскую систему образования, поэтому самыми грамотными, поданным этой переписи, оказываются жители Привислинских губерний (Общий свод I, с. XVI-XVIII), так как именно там европейские формы образования имели давнюю традицию.

Сказанное выше позволяет утверждать, что данные переписи 1897 г. не содержат достоверной информации об уровне грамотности жителей Российской империи в конце XIX в. Программа переписи была ориентирована на государственный язык и не предусматривала возможности параллельного существования церковнославянской грамотности, так как церковнославянское образование было частью домашнего благочестивого воспитания, а не реализацией идей народного просвещения.

———

Если вопрос о степени владения церковнославянским языком в средневековой Руси обсуждается достаточно давно, то для России XVIII-нач. XX века этот вопрос так и не был поставлен. Материал показывает, что существенная часть населения страны, в первую очередь крестьяне, могли читать церковнославянские тексты, но не владели русским литературным языком. Уровень церковнославянской грамотности в процентном отношении был более высоким, чем уровень русской грамотности. Однако в господствующей культурной парадигме умение читать по-славянски рассматривалось не как элемент образованности, а как часть «нецивилизованной» «народной» культуры.

Между тем, участниками полемики о языке богослужения, о которой пойдет речь в следующих главах, были люди, получившие образование нового типа. Это следует помнить, читая ссылки на то, что народ не понимает богослужение. Для носителей традиционной культуры богослужебные тексты были, вероятно, боли понятными, произведения русской классической литературы.

Дискуссии о языке богослужения велись людьми, воспитанными на русской классической литературе. При этом языковой портрет того социума, к которому принадлежали участники этих дискуссий, переносился на все население России.

лежит в основе — Перевод на русский — примеры английский


На основании вашего запроса эти примеры могут содержать грубую лексику.


На основании вашего запроса эти примеры могут содержать разговорную лексику.

Право ребенка на свободу от насилия лежит в основе Конвенции .

Особого упоминания заслуживает свобода мысли и убеждений, которая лежит в основе прав человека, включая культурные права.

Он повторяет, что независимая судебная система лежит в основе системы правления, которая поддерживает верховенство закона.

Он заявляет, что независимость судебной ветви власти10 является системы управления, обеспечивающей верховенство права.

На самом деле лежит в основе всех чувств животных.

Право на эффективное средство правовой защиты лежит в основе обсуждения адресных санкций и прав человека.

Право на эффективное средство правовой защиты является основным предметом дискуссий относительно целенаправленных санкций и прав человека.

Поэтому развитие справедливо лежит в основе Дохинского раунда многосторонних торговых переговоров Всемирной торговой организации (ВТО).

Соответственно, вопросы развития с полным основанием занимают центральное место в повестке дня Дохинского раунда многосторонних торговых переговоров в рамках Всемирной торговой организации (ВТО).

Этого и следовало ожидать, поскольку Совет Безопасности лежит в основе системы Организации Объединенных Наций.

Эта долгосрочная двойная задача лежит в основе работы Организации Объединенных Наций по укреплению демократического управления.

Эта долгосрочная двуединая задача находится в центре работы Организации по укреплению демократического управления.

В каком-то смысле, однако, сама идея национального государства лежит в основе многих наших проблем.

Однако в определенном смысле сама идея национальной государственности опирается на многих наших проблем.

В этом смысле гендерная политика лежит в основе стратегий и программ страны.

Напомним, прежде всего, что движущая сила территориального компромисса лежит в основе соглашений Осло.

Следует напомнить о том, что прежде всего движущей силой территориального компромисса заключенные в Осло заключенные.

Этот лежит в основе тесного взаимодействия между культурой и развитием в контексте гуманизированной глобализации.

Именно здесь культура и развитие тесно взаимодействуют друг с другом в контексте гуманной глобализации.

То, что происходит с уровнем жизни бедных людей в мире , лежит в основе дискуссии о глобализации.

Гуманитарный доступ к нуждающимся гражданским лицам лежит в основе ответных мер защиты .

Гуманитарный доступ к гражданским лицам, необходимая помощь, основан на мер реагирования в целях защиты.

Система комментариев Shacknews лежит в основе сообщества пользователей Shacknews.

Система комментариев Shacknews лежит на основе его пользовательского сообщества.

Эта истина лежит в основе искусства боя.

Это, например, то, что лежит в основе большой проблемы с волосами .

Гранд-Каньон находится в самом сердце пустыни Аризоны.

Эта истина лежит в основе искусства боя.

.

Текст C: «МЕТАЛЛООБРАБОТКА И МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ СВОЙСТВА»

Важной особенностью горячей обработки является то, что обеспечивает улучшение механических свойств металлов. Горячая обработка (горячая прокатка или горячая штамповка) устраняет пористость, направленность, сегрегацию и , которые обычно присутствуют в металлах. Горячекатаные изделия имеют лучшую пластичность и вязкость, чем необработанное литье . Во время ковки прутка зерна металла сильно вытянуты в направлении потока. В результате ударная вязкость металла в этом направлении значительно улучшается, и ослабляет в направлениях поперек потока. Благодаря хорошей ковке линии потока в детали с отделкой ориентированы так, чтобы лежать в направлении максимального напряжения, когда деталь находится в эксплуатации.

Способность металла сопротивляться утонению и разрушению во время операций холодной обработки играет важную роль при выборе сплава.В операциях, связанных с растяжением, лучшими сплавами являются те, которые становятся прочнее с деформацией (деформационное упрочнение) — например, медно-цинковый сплав, латунь, используемые для картриджей, и алюминиево-магниевые сплавы в банках для напитков, которые демонстрируют большую деформацию. закаливание.

Разрушение заготовки во время штамповки может быть результатом внутренних дефектов металла. Эти дефекты часто состоят из неметаллических включений , таких как оксиды или сульфиды, которые захвачены в металле во время рафинирования . Таких включений можно избежать с помощью надлежащих производственных процедур.

Способность различных металлов подвергаться деформации различается. Изменение формы после одной операции формовки часто ограничивается пластичностью металла при растяжении . Такие металлы, как медь и алюминий, при таких операциях более пластичны, чем другие металлы.

Словарь

особенность — черта, особенность

обеспечить — обеспечивать

улучшение — улучшение

свойство — свойство

исключить — ликвидировать, исключить

пористость — пористость

направленный — направленный

отделять — разделять

литье — отливка

удлиненный — удлиненный

ослабить — ослабевать, ослаблять

поперечный — поперечный

поток — течение, поток

закончено — отделанный

прореживание — утончение

перелом — разрушение

деформационное упрочнение — деформационное упрочнение

латунь — латунь

напиток — напиток

банка — консервная банка

выставить — проявть

внутренний — внутренний

дефекты — недостатки, дефекты кристаллической решетки

включение — включение

в ловушке — зд.заключенный

очистка — очищать, очистка

во избежание — исключено

пройти — подвергаться

пластичность при растяжении — пластичность при растяжении


Общее понимание:

1. Какой процесс улучшает механические свойства металлов?

2. Какие новые свойства получили горячекатаные изделия?

3.Как ковка прутка влияет на зернистость металла? Что из этого получилось?

4. Как ориентированы линии тока в кованом металле и как это влияет на прочность кованой детали?

5. Какие сплавы для деформационного упрочнения являются лучшими? Где мы можем их использовать?

6. Какие внутренние дефекты у металла?

7. Может ли металл сломаться из-за внутреннего дефекта?

8. Что ограничивает изменение формы при формовании?

Упражнение 2.5. Найдите в тексте следующее:

1. важная особенность горячей обработки

2. улучшение механических свойств металла

3. необработанная отливка

4. напряжение высоты

5. способность сопротивляться утончению и разрушению

6. проявлять большее деформационное упрочнение

7. разрушение деталей при штамповке

8.внутренние дефекты в металле

9. неметаллические включения

10. Способность металлов подвергаться деформации

11. ограничивается пластичностью металла при растяжении

Упражнение 2.6. Перевести на английский язык:

1. Горячая обработка металла улучшает его механические свойства и устраняет пористость и внутренние дефекты.

2. Удлинение зерен в направлении текучести при ковке увеличивает прочность металла в этом направлении и увеличивает его прочность в поперечном направлении.

3. Хорошая проковка ориентирует текучести в направлении верхнего напряжения.

4. Деформационное упрочнение металла при холодной обработке очень важно для обработки металлов с улучшенными свойствами.

5. Внутренние дефекты металла — это неметаллические включения типа окислов или сульфидов.

6. Изменение формы при штамповании металлических деталей ограничивается пластичностью при растяжении.

ИЗВЕСТНЫЕ УЧЕНЫЕ

Михаил Васильевич Ломоносов был известным русским писателем, химиком и астрономом, много сделавшим в области литературы и науки.

Ломоносов родился 19 ноября 1711 года в Денисовке (ныне Ломоносов) под Архангельском, учился в университете Императорской Академии наук в Санкт-Петербурге. После учебы в Германии в университетах Марбурга и Фрайберга Ломоносов вернулся в Санкт-Петербург в 1745 году, чтобы преподавать химию, и четыре года спустя построил там учебно-исследовательскую лабораторию.

Ломоносова часто называют основоположником русской науки. Он был новатором во многих областях.Как ученый он отверг общепринятую в то время теорию материи флогистона и предвосхитил кинетическую теорию газов. Он рассматривал тепло как форму движения, предложил волновую теорию света и высказал идею сохранения материи. Ломоносов был первым, кто зафиксировал замерзание ртути и наблюдал за атмосферой Венеры во время солнечного транзита.

Заинтересованный в развитии русского образования, Ломоносов помог основать Московский государственный университет в 1755 году и в том же году написал грамматику, которая преобразовала русский литературный язык, объединив старославянский язык с современным языком.В 1760 году он опубликовал первую историю России. Он также возродил искусство русской мозаики и построил фабрику мозаики и цветного стекла. Однако большинство его достижений были неизвестны за пределами России.

БЛОК 3

.