Содержание

Достоевский и Евангелие | Православие и мир

190 лет назад родился Федор Михайлович Достоевский. Публикуем материал портала  Слово.

Евангелие было главной книгой Достоевского.

«Я происходил из семейства русского и благочестивого, — писал Достоевский в 1873 году. — С тех пор как себя помню, я помню любовь ко мне родителей. Мы в семействе нашем знали Евангелие чуть не с первого детства. Мне было всего лишь десять лет, когда я уже знал почти все главные эпизоды русской истории из Карамзина, которого вслух по вечерам нам читал отец. Каждый раз посещение Кремля и соборов московских было для меня чем–то торжественным. У других, может быть, не было такого рода воспоминаний, как у меня» (Д., XXI, 134).

Достоевский с теплым чувством вспоминал воспитание в семье: «идея непременного и высшего стремления в лучшие люди (в буквальном, самом высшем смысле слова) была основною идеей и отца и матери наших, несмотря на все их уклонения» (Д., XXIX. Кн. II, 76).

Была в семье «святыня», «драгоценная память» — книга, по которой Федор и другие дети учились читать, — это «Сто четыре священные истории Ветхого и Нового Завета». Об этой книге и домашнем воспитании вспоминал младший брат Андрей:

«Первою книгою для чтения была у всех нас одна. Это Священная История Ветхого и Нового Завета на русском языке собственно Сто Четыре Священных Истории Ветхого и Нового Завета. – При ней было несколько довольно плохих литографий с изображением: Сотворения Мира, Пребывания Адама и Евы в раю, Потопа, и прочих Главных Священных фактов. – Помню, как в недавнее уже время, а именно в 70х годах, я, разговаривая с братом Федором Михайловичем про наше детство, упомянул об этой книге; и с каким он восторгом объявил мне, что ему удалось разыскать этот же самый экземпляр книги (т. е. наш детский) и что он бережет его как Святыню.

Я уже упомянул выше, что не мог быть свидетелем первоначального обучения cтарших братьев азбуке. Как я начинаю себя помнить, я застал уже братьев умевшими читать и писать и приготовляющимися к поступлению в пансион. Домашнее их пребывание без выездов в пансион я помню непродолжительное время год, много полтора.

В это время к нам ходили на дом два учителя. Первый это диакон, преподававший Закон Божий. Диакон этот чуть ли не служил в Екатерининском Институте; по крайней мере; наверное знаю, что он там был учителем.  К его приходу в Зале всегда раскладывали ломберный стол, и мы четверо детей помещались за этим столом, вместе с преподавателем.  Маменька всегда садилась сбоку в стороне, занимаясь какой-нибудь работой.

Многих впоследствии имел я законоучителей,но такого, как отец диакон, не припомню. Он имел отличный дар слова, и весь урок, продолжавшийся по старинному часа 1½ 2, проводил в рассказах, или как у нас говорилось в толковании Св. Писания.  Бывало прийдет, употребит несколько минут на спрос уроков и сей час же приступит к рассказам. О потопе, о приключениях Иосифа, о Рождестве Христове он говорил особенно хорошо, так, что бывало и маменька, оставив свою работу, начинает не только слушать, но и глядеть на воодушевляющегося преподавателя.  Положительно могу сказать, что он своими уроками и своими рассказами умилял наши детские сердца. Даже я, тогда 6ти летний мальчик с удовольствием слушал эти рассказы нисколько не утомляясь их продолжительностию. Очень жалею я, что не помню ни имяни, ни фамилии этого почтенного преподавателя, мы просто звали его Отцом диаконом.

Несмотря на всё это, уроки он требовал учить буквально по руководству, не выпуская ни одного слова, то есть как говорится в долбешку, потому что тогда при приемных экзаменах всюду это требовалось.  Руководством же служили известные Начатки Митрополита Филарета, начинавшиеся так: Един Бог, в Святой Троице поклоняемый, есть вечен, то есть не имеет ни начала ни конца Своего Божия, но всегда был, есть и будет…. и т. д. Это скорее философское сочинение, нежели руководство для детей. Но так как руководство это обязательно было принято во всех учебных заведениях, то понятно, что и сам отец диакон придерживался ему».

Во время домашних чтений дети Достоевских приобщались к мировой литературе. Знаменательны слова Михаила, написанные в мае 1838 года: «Папинька! Как мне благодарить Вас за то воспитание, которое Вы мне дали! Как сладко, как отрадно задуматься над Шекспиром, Шиллером, Гете! чем оценяются эти мгновения!» [1]

По поздним воспоминаниям А. М. Достоевского, круг семейного чтения включал и русскую литературу: стихи и прозу Державина, Карамзина, Жуковского, Пушкина. В середине тридцатых годов Достоевские выписывали журнал «Библиотека для Чтения», в котором печатались произведения современной литературы — ее будущие шедевры. Сам Федор Михайлович считал, что в детстве необходимы «впечатления прекрасного» (Д., XXX. Кн. I, 212; ср. 16–18).

В 1880 г., определяя программу детского чтения, Достоевский писал: «Скажу лишь вообще: берите и давайте лишь то, что производит прекрасные впечатления и родит высокие мысли». Заключая свои советы, писатель указывал: «Над всем, конечно, Евангелие, Новый Завет в переводе. Если же может читать и в оригинале (то есть на церковнославянском), то всего бы лучше. Евангелие и Деяния Апостольские — sine qua non» (Д., XXX. Кн. I, 237–238) [2] . За этими советами стоит духовный опыт самого писателя, который метко назван одним из знатоков Достоевского «гениальным читателем» [3] .

Сложным испытанием был литературный дебют, когда писатель отстаивал свои религиозные убеждения в спорах и ссорах с атеистическими властителями дум. Об этом с негодованием Достоевский рассказывал в записных тетрадях к «Бесам» — эти слова автор предполагал отдать Степану Трофимовичу: «О, в действительности и в понимании действительных вещей Белинский был очень слаб. Тургенев правду сказал про него, что он знал очень мало даже и научно, но он понимал лучше их всех. Ты смеешься, ты как бы хочешь сказать: «Много все–то понимали». Друг мой, я не претендую на понимание частностей действительной жизни. Я заговорил о Белинском, я помню писателя Д — тогда еще почти юношу, Б обращал его в атеизм и на возражение Д, защищавшего Христа, ругал Христа по–матерну. «И всегда–то он сделает, когда я обругаюсь, такую скорбную, убитую физиономию», — говорил Бе, указывая на Д с самым добродушным, невинным смехом» (Д., XI, 73).

Искренне, но в рамках литературных приличий этот эпизод раскрыт в «Дневнике Писателя» за 1873 год. Достоевский застал Белинского «страстным социалистом», и он прямо начал «с атеизма»: «Учение Христово он, как социалист, необходимо должен был разрушать, называть его ложным и невежественным человеколюбием, осужденным современною наукой и экономическими началами; но все–таки оставался пресветлый лик Богочеловека*, его нравственная недостижимость, его чудесная и чудотворная красота. Но в беспрерывном, неугасимом восторге своем Белинский не остановился даже и перед этим неодолимым препятствием, как остановился Ренан, провозгласивший в своей полной безверия книге «Vie de Jésus», что Христос все–таки есть идеал красоты человеческой, тип недостижимый, которому нельзя уже более повториться даже и в будущем» (Д., XXI, 10–12).

Достоевский не только спорил и не боялся быть смешным в полемике с Белинским — свои убеждения он отстаивал среди петрашевцев.

Об этом вспоминал С. Д. Яновский: «…посещая своих друзей и приятелей по влечению своего любящего сердца и бывая у Петрашевского по тем же самым побуждениям, он вносил с собою нравственное развитие человека, в основание чего клал только истины Евангелия, а отнюдь не то, что содержал в себе социал–демократический устав 1848 года. Федор Михайлович любил ближнего, как только можно любить его человеку верующему искренне, доброты был неисчерпаемой и сердцеведец, которому подобного я в жизни моей не знал. Он везде составлял свой кружок и в этом кружке любил вести беседу своим особенным шепотком; но беседа эта была всегда или чисто литературная, или если он в ней иногда и касался политики и социологии, то всегда на первом плане у него выдавался анализ какого–нибудь факта или положения, за которым следовал практический вывод, но такой, который не шел вразрез с Евангелием» (Ф. М. Д. в воспом. совр., I, 169).

По роковому стечению обстоятельств Достоевскому предъявили обвинение за чтение атеистического письма Белинского к Гоголю, с идеями и пафосом которого он явно был не согласен. 23 апреля 1849 года он был арестован по «делу Петрашевского», на «пятницах» которого (в приемный день) собирались петербургские вольнодумцы, которые читали разрешенные и запрещенные книги, чаще изданные на французском языке, обсуждали государственные и политические вопросы, в том числе о крепостном праве и солдатской службе, мечтали о свободном бесцензурном слове. Власть приняла их за заговорщиков, хотя до настоящего заговора еще не дошло.

В Петропавловской крепости Достоевский написал «Детскую сказку», позже названную «Маленький герой», в котором рассказано о пробуждении любви в душе юного героя: он, как верный «паж», спасает честь дамы своего сердца и совершает свой «рыцарский» подвиг самоотверженной любви — подвиг служения другому человеку.

По поводу этого рассказа Достоевский говорил Вс. С. Соловьеву: «…мне тогда судьба помогла, меня спасла каторга… совсем новым человеком сделался… Когда я очутился в крепости, я думал, что тут мне и конец, думал, что трех дней не выдержу, и — вдруг совсем успокоился. Ведь я там что делал?.. я писал «Маленького героя» — прочтите, разве в нем видно озлобление, муки? Мне снились тихие, хорошие, добрые сны, а потом чем дальше, тем было лучше. О! это большое для меня было счастие: Сибирь и каторга! Говорят: ужас, озлобление, о законности какого–то озлобления говорят! ужаснейший вздор! Я только там и жил здоровой, счастливой жизнью, я там себя понял, голубчик… Христа понял… русского человека понял и почувствовал, что и я сам русский, что я один из русского народа. Все мои самые лучшие мысли приходили тогда в голову, теперь они только возвращаются, да и то не так ясно» (Ф. М. Д. в воспоминаниях современников, II, 199–200).

Эти факты объясняют то «перерождение убеждений», которое началось на Семеновском плацу и свершилось на каторге.

Достоевский-каторжник. Художник Ю.Домогацкий, 1957 г.

Достоевский-каторжник. Художник Ю.Домогацкий, 1957 г.

22 декабря 1849 года, когда был объявлен приговор и были сделаны приготовления к казни осужденных, Достоевский был уверен, что через несколько минут умрет и «будет с Христом». Нежданное помилование он пережил как воскрешение из мертвых. Позже это не раз припомнилось в романах и в разговорах с современниками, но впервые рассказано в письме брату, написанном в тот удивительный день, когда в течение нескольких минут его жизни сошлись Голгофа и Пасха.

В этом письме он прощался с прежней и начинал новую жизнь: «Брат! я не уныл и не упал духом. Жизнь везде жизнь, жизнь в нас самих, а не во внешнем. Подле меня будут люди, и быть человеком между людьми и остаться им навсегда, в каких бы то ни было несчастьях, не уныть и не пасть — вот в чем жизнь, в чем задача ее. Я сознал это. Эта идея вошла в плоть и кровь мою. Да правда! та голова, которая создавала, жила высшею жизнию искусства, которая сознала и свыклась с возвышенными потребностями духа, та голова уже срезана с плеч моих. Осталась память и образы, созданные и еще не воплощенные мной. Они изъязвят меня, правда! Но во мне осталось сердце и та же плоть и кровь, которая также может и любить, и страдать, и желать, и помнить, а это все–таки жизнь!» (Д., XXVIII. Кн. I, 162).

Самым страшным на каторге для него было лишение возможности писать — эта мука уже томила его: «Неужели никогда я не возьму пера в руки? Я думаю, через 4–ре года будет возможно. Я перешлю тебе всё, что напишу, если что–нибудь напишу. Боже мой! Сколько образов, выжитых, созданных мною вновь, погибнет, угаснет в моей голове или отравой в крови разольется! Да, если нельзя будет писать, я погибну. Лучше пятнадцать лет заключения и перо в руках» (Д., XXVIII. Кн. I, 163).

Предвосхищение будущей жизни окрашено светлым чувством: «Нет желчи и злобы в душе моей, хотелось бы так любить и обнять хоть кого–нибудь из прежних в это мгновение. Это отрада, я испытал ее сегодня, прощаясь с моими милыми перед смертию.

Как оглянусь на прошедшее да подумаю, сколько даром потрачено времени, сколько его пропало в заблуждениях, в ошибках, в праздности, в неуменье жить; как не дорожил я им, сколько раз я грешил против сердца моего и духа, — так кровью обливается сердце мое. Жизнь — дар, жизнь — счастье, каждая минута могла быть веком счастья. Si jeunesse savait! [4] Теперь, переменяя жизнь, перерождаюсь в новую форму. Брат! Клянусь тебе, что я не потеряю надежду и сохраню дух мой и сердце в чистоте. Я перерожусь к лучшему. Вот вся надежда моя, всё утешение мое» (Д., XXVIII. Кн. I, 164).

22 декабря 1849 года Достоевский пережил второе рождение.

Он ощутил себя новым человеком, и жизнь поначалу оправдывала восторженные чаяния. Этим ожиданием новой жизни пронизано ликующее прощальное письмо брату из Петропавловской крепости; это радостное чувство припомнилось и через четыре года, уже после выхода из каторги, в рассказе о том, как в праздничные дни от Рождества до Крещения везли его, Дурова и Ястржембского из Петербурга в Тобольск по необъятной России.

Особого значения был исполнен переезд из Европы в Сибирь: «Грустная была минута переезда через Урал. Лошади и кибитки завязли в сугробах. Была метель. Мы вышли из повозок, это было ночью, и стоя ожидали, покамест вытащат повозки. Кругом снег, метель; граница Европы, впереди Сибирь и таинственная судьба в ней, назади все прошедшее — грустно было, и меня прошибли слезы» (Д., XXVIII. Кн. I, 168).

Во время почти двухнедельного пребывания в Тобольском тюремном замке недавние петрашевцы почувствовали «живейшую симпатию» и участие «ссыльных старого времени» и их жен. И здесь Достоевскому был первый знак судьбы: жены декабристов вручили ему символический дар — Новый Завет в русском переводе издания 1823 года.

Евангелие, подаренное Достоевскому по дороге в острог

Этот дар стал событием в жизни Достоевского, залогом его будущего «перерождения убеждений», основанием его «новой жизни».

Началась «новая жизнь» заточением в Мертвом Доме. Достоевский вспоминал каторгу с разными чувствами, подчас тяжелыми; но чем старше становился писатель, тем благодарнее был судьбе за этот урок жизни. И все же исчерпывают правду сказанные им, позже не раз повторенные слова: «те 4 года считаю я за время, в которое я был похоронен живой и закрыт в гробу» (Д., XXVIII. Кн. I, 181).

Как жил эти годы, Достоевский рассказал в «Записках из Мертвого Дома», но каторжная, полная лишений жизнь была для него прежде всего духовным испытанием. Писатель воспринял каторгу как очистительное страдание, сопричастное Голгофе и воскрешению Христа. Отправляясь на каторгу, Достоевский сознавал: «Теперь, переменяя жизнь, перерождаюсь в новую форму. Брат! Клянусь тебе, что я не потеряю надежду и сохраню дух мой и сердце в чистоте. Я перерожусь к лучшему. Вот вся надежда моя, все утешение мое» (Д., XXVIII. Кн. I, 164).

Ожидание исполнилось — на каторге произошло «перерождение убеждений». Суть того, что случилось, Достоевский выразил емкой формулой: «идеи меняются, сердце остается одно» (Д., XXVIII. Кн. I, 208).

«Перерождение убеждений» — трудная тема для самого Достоевского. В этом он признавался брату сразу после выхода из каторги: «Что сделалось с моей душой, с моими верованиями, с моим умом и сердцем в эти четыре года — не скажу тебе. Долго рассказывать. Но вечное сосредоточение в самом себе, куда я убегал от горькой действительности, принесло свои плоды» (Д., XXVIII. Кн. I, 171).

В другом письме, письме А. Н. Майкову, он сознает невозможность высказаться на бумаге: «Тут нужно говорить глаз на глаз, чтоб душа читалась на лице, чтобы сердце сказывалось в звуках слова. Одно слово, сказанное с убеждением, с полною искренностию и без колебаний, глаз на глаз, лицом к лицу, гораздо более значит, нежели десятки листов исписанной бумаги» (Д., XXVIII. Кн. I, 206).

На каторге Достоевский узнал народ: «Сколько я вынес из каторги народных типов, характеров! Я сжился с ними и потому, кажется, знаю их порядочно. Вообще время для меня не потеряно. Если я узнал не Россию, так народ русский хорошо, и так хорошо, как, может быть, не многие знают его. Но это мое маленькое самолюбие! Надеюсь простительно» (Д., XXVIII. Кн. I, 172–173).

Это знание отличает Достоевского от всех писавших и пишущих о народе: для него народ не был предметом изучения. Достоевский жил с народом, разделил его судьбу и верования: «Уверяю Вас, что я, например, до такой степени родня всему русскому, что даже каторжные не испугали меня, — это был русский народ, мои братья по несчастью, и я имел счастье отыскать не раз даже в душе разбойника великодушие, потому собственно, что мог понять его; ибо был сам русский. Несчастие мое дало мне многое узнать практически, может быть, много влияния имела на меня эта практика, но я узнал практически и то, что я всегда был русским по сердцу. Можно ошибиться в идее, но нельзя ошибиться сердцем и ошибкой стать бессовестным, то есть действовать против своего убеждения. Но зачем, зачем я Вам все это пишу? Ведь знаю, что ничего не выскажу» (Д., XXVIII. Кн. I, 208–209).

О «перерождении убеждений» Достоевский говорил в письме Э. И. Тотлебену: «Я был осужден законно и справедливо; долгий опыт, тяжелый и мучительный, протрезвил меня и во многом переменил мои мысли» (Д., XXVIII. Кн. I, 224). И далее: «Мысли и даже убеждения меняются, меняется и весь человек, и каково же теперь страдать за то, чего уже нет, что изменилось во мне в противоположное, страдать за прежние заблуждения, которых неосновательность я уже сам вижу, чувствовать силы и способности, чтоб сделать хоть что–нибудь для искупления бесполезности прежнего и — томиться в бездействии!» (Д., XXVIII. Кн. I, 225).

В напряженной духовной работе исчезли «заблуждения», «ошибки ума», но остались «убеждения сердца». Изменились политические воззрения Достоевского, но сам писатель утвердился в идеале и в «новых» идеях, многие из которых он высказывал и до каторги. На смену «вольнолюбивым мечтам» пришло «почвенничество». Всем сердцем писатель воспринял народную правду и веру. Достоевский дорожил этим обретенным в страданиях знанием народа, новообретенным пониманием его жизни.

Достоевский не идеализировал народ, но в грубых, грязных, подчас страшных людях он увидел идеальное лицо народа. «Идеал народа — Христос» — вот главный пункт новых убеждений.

Это выразилось в личном символе веры, который Достоевский изложил в известном письме Н. Д. Фонвизиной, отправленном из Омска вскоре после выхода из каторги: «Я скажу Вам про себя, что я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие–то минуты я сложил в себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпачнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной» (Д., XXVIII. Кн. I, 176).

«Перерождение убеждений» стало обретением духовной «почвы», народной правды, осознанием Истины и полным приятием Христа и Евангельского Слова.

Евангелие Достоевского вобрало в себя следы многолетнего чтения и раздумий писателя над страницами вечной книги, впитало каторжный пот и грязь, хранит самые ранние каторжные пометы — отметы ногтем. Оно осеняет жизнь и творчество гения.

На каторге Достоевский читал Евангелие и дозволенные духовные сочинения. Читать иные книги было запрещено, но самое страшное — писатель был лишен права писать. Поразительно, что и здесь Достоевский остался писателем.

Расставаясь с братом, он утешал его: «А выйду из каторги — писать начну. В эти месяцы я много пережил, в себе–то самом много пережил, а там впереди–то что увижу и переживу, — будет о чем писать…» (Ф. М. Д. в воспоминаниях современников, I, 192). Запрет писать страшил помилованного петрашевца: «Лучше пятнадцать лет заключения и перо в руках» (Д., XXVIII. Кн. I, 163). О целых томах «черного, горемычного быта», которые сложились в его голове на каторге, Достоевский писал брату в феврале 1854 года и Ап. Майкову 18 января 1856 года.

На каторге Достоевский нарушил запрет. Вопреки приговору он писал — сначала, по–видимому, на отдельных листах во время пребывания в госпитале; позже, когда появилась возможность безопасного хранения записей, он свел их в отдельную тетрадь, которая заполнялась вплоть до конца 50-х годов (последняя запись хронологически отмечена знаменательной датой, о ней пойдет речь ниже: «Eheu: отъезд М. 6 Сентябр 860»).

Достоевский создал удивительное произведение, которое он назвал «тетрадкой каторжной», а исследователи — Сибирской тетрадью. Эта самодельная тетрадь в одну восьмую листа до сих пор хранит в себе следы скрытной, урывками продвигавшейся работы.

Как фольклорно–этнографические записи собирательский труд Достоевского всегда ценили чрезвычайно высоко, но в этом и состояла их недооценка. Сейчас, благодаря многолетним разысканиям В. П. Владимирцева, обобщенным в данном томе (Ѳ. Д., III, 766–848), мы можем по достоинству оценить духовный подвиг Достоевского, который и на каторге остался Писателем — и иначе быть не могло. В. П. Владимирцев раскрыл художественную природу этих записей, их подлинно народное многоголосие, увидел в них наброски будущих произведений, наброски, в которых писатель добился предельной концентрации и лаконизма художественных смыслов.

«Сибирская тетрадь» в полной мере являет услышанный Достоевским голос русского народа. Благодаря его сознательному отбору, записи образуют художественное целое — единство, которое создают сцены, пословицы, поговорки, «острожный говорок», каторжный юмор, сюжеты будущих произведений.

По формату «Сибирская тетрадь» совпадает с Евангелием, и это неслучайное совпадение. В Евангелии Достоевский хранил самые дорогие и памятные вещи. Зная об этом, я в свое время предположил, что Достоевский хранил «Сибирскую тетрадь» в Евангелии. И вот, когда на моем столе в читальном зале рукописного отдела Российской государственной библиотеки наконец–то оказались рядом «Сибирская тетрадь» и Евангелие, я получил подтверждение своему предположению: «Сибирская тетрадь» идеально вкладывается в середину и в конец Нового Завета.

Евангелие было для Достоевского воистину «Благой Вестью», давним и вечно новым откровением о человеке, мире и правде Христа. Из этой книги Достоевский черпал духовные силы в Мертвом Доме, по ней он выучил читать и писать по–русски дагестанского татарина Алея, который признался ему на прощание, что он сделал его из каторжника человеком.

Он никогда не расставался с ней и брал с собой в дорогу. Во время творческих ночных бдений она лежала на виду на письменном столе. Когда ложился спать, всегда клал так, чтобы Евангелие было под рукой. По этой книге он поверял свои сомнения, загадывал свою судьбу и судьбы своих героев, желая, как и гадавший по «старой Библии» герой поэмы Н. Огарева «Тюрьма»,

Чтоб вышли мне по воле рока —
И жизнь, и скорбь, и смерть пророка [5] .

По отношению к Достоевскому можно сказать: христианского пророка.

Это Евангелие описано Достоевским в романе «Униженные и оскорбленные» (1861): «На столе лежали две книги: краткая география и новый завет в русском переводе, исчерченный карандашом на полях и с отметками ногтем» (ѲД., IV, ). По этим книгам старик Смит учил читать и понимать мир свою внучку Нелли: «Дедушка купил Новый Завет и Географию и стал меня учить; а иногда рассказывал мне какие на свете есть земли и какие люди живут, и какие моря и что было прежде и как Христос нас всех простил. Когда я его сама спрашивала, то он очень был рад; потому я и стала часто его спрашивать, и он все рассказывал и про Бога много говорил» (ѲД., IV, ).

В мировой литературе было немало писателей, которые превосходно знали Священное писание, изучали его, использовали идеи и образы в своем творчестве. Но вряд ли найдется кто–либо еще, кто как Достоевский не только четыре года читал только одно Евангелие, но пережил и прожил его как свою судьбу — страдания, смерть и воскрешение Христа как свою смерть в Мертвом Доме и свое воскрешение в новую жизнь. Эта книга вобрала в себя не только страдания, но и духовный опыт писателя — его пометы карандашом и чернилами и отметы ногтем в тексте и на полях.

Итогом этих каторжных обдумываний стала сочиненная, но незаписанная статья «о назначении христианства в искусстве», о которой он написал барону А.Е.Врангелю в Страстную пятницу 1856 года: «Всю ее до последнего слова я обдумал еще в Омске. Будет много оригинального, горячего. За изложение я ручаюсь. Может быть, во многом со мной будут не согласны многие. Но я в свои идеи верю и того довольно. Статью хочу просить прочесть предварительно Ап. Майкова. В некоторых главах целиком будут страницы из памфлета. Это собственно о назначении христианства в искусстве. Только дело в том, где ее поместить?» (28; 1, 229). Статья так и осталась ненаписанной — негде было поместить, но взгляд Достоевского на эту тему выражен во всем его творчестве.

У Достоевского была почти религиозная концепция творчества. Как священник на исповеди, писатель был исповедником своих героев. Их грехи становились его грехами, увеличивая тяжесть его креста. Свою вину герои и их автор разрешают самим актом творчества: исповедью, покаянием и искуплением своих и чужих грехов.

Эта идея позже была выражена в служении и поучениях старца Зосимы: сделать себя ответчиком за чужой грех. Виноваты все. У каждого своя мера вины. Одни виноваты в том, что сделали, другие — в том, что не сделали. Кажущаяся невиновность лишь иллюзия: каждый в ответе за мировое зло. Возможны духовное воскрешение и спасение любого человека (обращение Савла в Павла). Этот искупительный путь человека — метафора спасительной жертвы Христа и его воскрешения.

Евангелие дает для понимания Достоевского больше, чем любые исследования о нем, включая гениального Бахтина. Эстетический принцип множественности точек зрения в тетра–евангелиях предвосхищает «полифонический роман» и диалогизм поэтики, христианская концепция человека и мира во многом объясняет антропологические открытия Достоевского. Оригинальность Достоевского состоит не в исключительной новизне, а в последовательном и бескомпромиссном следовании евангельским истинам.

Достоевский был одним из тех, кто своим творчеством выразил идею христианского реализма. Христианский реализм — это реализм, в котором жив Бог, зримо присутствие Христа, явлено откровение Слова.

Известному принципу «Человек — мера всех вещей» он противопоставил иной: «Христос — мера всех вещей». Достоевский дал новое понимание искусства как служения Христу, смысл которого он видел в его апостольском призвании (проповеди Святаго Духа).

Путь русской литературы в ее высших свершениях последних столетий — это путь обретения русским реализмом Истины, которая явлена Христом и «бысть Словом».

Евангельское слово проницает текст Достоевского. Мерцанием Истины оно озаряет творчество русского гения.

Примечания

1. Памятники культуры. Новые открытия. 1980. М., 1981. С. 78.

2. Sine qua non (лат.) — непременное условие.

3. Бем А. Л. Достоевский — гениальный читатель // О Достоевском. Прага, 1933. С. 7–24.
* Заглавная буква восстановлена по прижизненному изданию (ред.).

4. Если бы молодость знала! (фр. – ред.)

5. Oгарев Н. П. Избранные произведения. М., 1956. Т. 2. С. 212.

Источник: Портал Слово

Читайте также:

Православие и мир
[+ Видео] Пророчества Достоевского

Людмила Сараскина

Что не услышали и не поняли современники Достоевского в его романах? Что из написанного им стало пророчеством? Почему Россия не прочитала и не поняла «Бесов»? Когда «Бесы» снова проснутся? — видеоблог Людмилы Сараскиной

Православие и мир
Об одной цитате из Достоевского

Протоиерей Андрей Ткачев

Мне жаль великих. Их так легко разобрать на запчасти и использовать не по назначению. Впервые чувство, связанное с этой мыслью, я ощутил много лет назад, а поводом послужила надпись над входом в кафе. «Дон Кихот» называлось кафе, и оформление надписи было соответствующим.

Православие и мир
Достоевский в моей жизни

.

188 лет назад, 11 ноября, в Москве родился Федор Михайлович Достоевский – один из величайших русских писателей, признанный и любимый читателями всего мира.

Достоевский Федор Михайлович: О БОГЕ И ВЕРЕ

В сборнике «Золотые цитаты», вышедшем в издательстве Сретенского монастыря, предпринята попытка собрать самые яркие и наиболее значимые мысли Федора Михайловича Достоевского, вложенные им в уста своих героев или же высказанные им самим в многочисленных статьях и заметках. Это мысли, касающиеся главных тем, волновавших писателя всю его творческую жизнь: вера и Бог, человек и его жизнь, творчество, современность, нравственность, любовь и, конечно же, Россия.


Я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоило и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но и с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше бы хотелось оставаться со Христом, нежели с истиной.

(Письма. XXVIII/1. С. 176)

Если исказишь Христову веру, соединив ее с целями мира сего, то разом утратится и весь смысл христианства, ум несомненно должен впасть в безверие, вместо великого Христова идеала созиждется лишь новая Вавилонская башня.

(Вступительное слово, сказанное на литературном утре в пользу студентов С.–Петербургского университета 30 декабря 1879 г. перед чтением главы «Великий инквизитор». XV. С. 198)

Если мы не имеем авторитета в вере и во Христе, то во всем заблудимся.

(Дневник 1881. XXVII. С. 85)

Без высшей идеи не может существовать ни человек, ни нация. А высшая идея на земле лишь одна и именно — идея о бессмертии души человеческой, ибо все остальные «высшие» идеи жизни, которыми может быть жив человек, лишь из одной нее вытекают.

(Дневник писателя. XXIV. С. 48)

Без веры в свою душу и ее бессмертие бытие человека неестественно, немыслимо и невыносимо.

(Дневник писателя. XXIV. С. 46)

Совесть без Бога есть ужас, она может заблудиться до самого безнравственного.

(Дневник 1881. XXVII. С. 56)

Дух Святый есть непосредственное понимание красоты, пророческое сознавание гармонии, а стало быть, неуклонное стремление к ней…

(Заметки к «Бесам». XI. С. 154)

Ничего нет лучше для исправления, как прежнее с раскаянием вспомнить.

(Идиот. VIII. С. 203)

Бывает материна радость, когда она первую от своего младенца улыбку заприметит, такая же точно бывает и у Бога радость всякий раз, когда он с неба завидит, что грешник пред ним от всего своего сердца на молитву становится.

(Идиот. VIII. С. 183–184)

На земле же воистину мы как бы блуждаем, и не было бы драгоценного Христова образа пред нами, то погибли бы мы и заблудились совсем, как род человеческий пред потопом. Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим, да и корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных.

(Братья Карамазовы. XIV. С. 290)

Добрые дела не остаются без награды, и добродетель всегда будет увенчана венцом справедливости Божией, рано ли, поздно ли.

(Бедные люди. I. С. 105)

Уничтожьте в человечестве веру в свое бессмертие, в нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила, чтобы продолжать мировую жизнь. Мало того: тогда ничего уже не будет безнравственного, всё будет позволено.

(Братья Карамазовы. XIV. С. 64–65)

Тайна что? все есть тайна, друг, во всем тайна Божия. В каждом дереве, в каждой былинке эта самая тайна заключена. Птичка ли малая поет, али звезды всем сонмом на небе блещут в ночи — всё одна эта тайна, одинаковая. А всех бо́льшая тайна — в том, что душу человека на том свете ожидает. Вот так-то, друг!

(Подросток. XIII. С. 287)

О, благодарю Тебя, Боже, за все, за все, и за гнев Твой, и за милость Твою!.. И за солнце Твое, которое просияло теперь, после грозы, на нас! За всю эту минуту благодарю!

(Униженные и оскорбленные. III. С. 422)

Бог уже потому мне необходим, что это единственное существо, которое можно вечно любить…

(Бесы. X. С. 505)

Отсутствие Бога нельзя заменить любовью к человечеству, потому что человек тотчас спросит: для чего мне любить человечество?

(Записная тетрадь. XXIV. С. 308)

Сущность религиозного чувства ни под какие рассуждения, ни под какие атеизмы не подходит; тут что-то не то, и вечно будет не то; тут что-то такое, обо что вечно будут скользить атеизмы и вечно будут не про то говорить.

(Идиот. VIII. С. 181)

Лишь в человеческом духовном достоинстве равенство, и сие поймут лишь у нас. Были бы братья, будет и братство, а раньше братства никогда не разделятся. Образ Христов храним, и воссияет как драгоценный алмаз всему миру… Бу́ди, бу́ди!

(Братья Карамазовы. XIV. С. 286)

Покоя нет. Будущность чревата. Что-то недоделанное в мире.

(Записная тетрадь. XXIV. С. 97)


Источник: http://www.pravoslavie.ru/104637.html


Ещё на сайте:

ФЁДОР МИХАЙЛОВИЧ ДОСТОЕВСКИЙ: АФОРИЗМЫ


 

(318)

Ф.М.Достоевский о религии — Студопедия

О проблеме взаимодействия религии и этической морали.

Содержание

1. Понятие религии и морали

2. Достоевский о морали

 

Понятие мораль присутствует практически везде, где существует человеческое общество. Еще на заре развития человечества появились первые ростки общественно-этической морали, которые за несколько тысячелетий составили, целую совокупность норм поведения.

 

В том же словаре С.И.Ожегова читаем, что:

«Религия – одна из форм общественного сознания – совокупность духовных представлений, основывающихся на вере в сверхъестественные силы и существа (богов, духов)».

 

Этика и мораль понятия близкие, но нетождественные, поэтому многие авторы, критики, исследователи религиозных учений отмечают некоторые несовпадения.

 

Я же хочу остановиться более подробно на том, что сближает и взаимодополняет понятия «этическая мораль » и «религия».

 

Христианские богословы традиционно говорят о божественной природе морали. Религиозная трактовка происхождения морали обладает целым рядом человеческих достоинств.Прежде всего, она подчерки­вает универсальный, общечеловеческий характер морали. Божественные предписания распространяются на всех лю­дей без исключения. Перед моралью, как перед Богом, все равны — и богатый, и бедный, и царь, и послед­ний холоп. Религиозное учение в определенной мере предо­храняет от упрощенно-утилитарного подхода к морали, воз­вышает нравственные искания до высоких философских вопросов.



 

Следует подчеркнуть и то обстоятельство, что не только религиозная, но и нравственная жизнь основывается на вере. В первом случае — вера в Бога, во втором — вера в торжество Добра, Справедливости и т.д. Кроме того, и в морали, и в религии значительное место занимает эмоционально-чувственная сфера. Без глубокого чувства невозможна полноценная религиозная жизнь. Точно так же и нравственные отношения трудно представить без разнообразных пережи­ваний. Сближает мораль и религию явное стремление к устойчивости своих исходных постулатов.

 

Также, отмечу, что отправной точкой и религиозного и морального сознания является отдельная человеческая личность. Владимир Соловьев писал, что «религия охраняет безусловное достоинство каждой человеческой личности (как образа божьего)». То же самое можно сказать и о морали.


 

Таким образом, и мораль, и религия принадлежат к миру ценностей, к тому миру, в котором действует не только и не столько разум, сколько чувства, вера, склонности и привязанности, не сухие «канцелярские» понятия, а образы.

 

Несколько поколений религиозных мыслителей внесли огромный вклад в развитие морально — нравственной культуры человечества.

 

Многие христианские проповедники высказали очень полезные советы совершенствования нравственного воспитания, советы, которые и в наше время удивляют своей глубиной, проникновением в человеческую душу. Эти советы и сейчас могут пригодиться для любого воспитателя, педагога.

 

Христианский моралист Дорофей отмечал, что, «впадая в злословие, мы нередко осуждаем те грехи, которыми страдаем сами». И далее: «За случающиеся поступки не слишком негодуй, но без смущения показывай вред, происходящий от проступка. Не взыскивай строго за малые проступки, как будто сам ты совершенно праведен, и не часто обличай, ибо это тягостно и привычка к обличению приводит в бесчувствие и небрежение. Не приказывай властительски, но со смирением, как бы советуя.

 

Полезно и следующее замечание отца Иоанна Кронштадского: «Никогда не оказывай уважения тому, кто злоречиво говорит тебе о ближнем». И еще одно его изречение: «Мужеством приобретается победа».

 

Современные христианские проповедники продолжа­ют позитивные традиции нравственного богословия. Они, например, рекомендуют пастырям акцентировать свое вни­мание на лучших сторонах внутреннего мира человека, «ви­деть в каждом ближнем не ничтожество его, а возможное ве­личие его и этому величию служить».

 

Но между религией и моралью имеются не только раз­личия, но и определенное сходство. Это выражается, в том, что религии (особенно современные) буквально пропитаны нравственной проблематикой, понятиями мо­рального сознания долга, стыда, совести (сердца), справедли­вости, вины и т.д.

 

В конкурентной борьбе различные конфессии, как отмечал еще Вл. Соловьев, обличают друг друга именно с позиции морали. К сожалению, лишь немногие ре­лигиозные проповедники отмечают тот факт, что религия не может существовать без морали. Впрочем, Вл. Соловьев писал, что «можно с одинаковым правом говорить, что нрав­ственность основывается на религии и что религия основы­вается на нравственности. Ведь нравственные нормы, вытекающие из чувства стыда, жалости, благочестия – суть безусловного выражения самого Добра…».

 

Наряду с морально — этическими принципами существует слой высших ценностей – жизнь, свобода, уважение чести и достоинства каждой человеческой личности. Следует подчеркнуть, что именно Высшие Ценности наполняют нашу повседневную жизнь особым смыслом, полнотой и духовностью.

 

 

Ф.М.Достоевский о религии

Без высшей идеи не может существовать ни человек, ни нация. А высшая идея на земле лишь одна и именно – идея о бессмертии души человеческой, ибо все остальные «высшие» идеи жизни, которыми может быть жив человек, лишь из одной неё вытекают

.

Философия Достоевского — философы о Достоевском

11 ноября будет очередной день рождения Достоевского — возможно, величайшего христианского романиста, возможно, главного христианского мыслителя России. Собрали книги, статьи, лекции и ТВ-программы, которые могут помочь лучше понять христианскую природу его творчества, помогут лучше понять, в чём заключается философия Достоевского.

Достоевский

Девятнадцатый век — век торжества атеизма. Однако уже тогда появлялись первые признаки крушения новоевропейской культуры, а Церковь начинала выходить из «культурных катакомб», в которых находилась уже многие века. XIX век — это и век расцвета святости: Серафим Саровский, оптинцы, Феофан Затворник и т. д. (другое дело, что тогда этого не замечали, «прогресс» должен был удалить окончательно «религиозные заблуждения»). В культуре этому соответствовал взлет христианской литературы и философии.

В философии это, прежде всего, Владимир Соловьев. При его жизни, несмотря на популярность и признание, Соловьева считали маргиналом, чудаком. В литературе это, конечно, Достоевский. С восприятием его творчества было еще хуже. Описание социальной действительности, психология, «гуманизм» — в книгах Достоевского чего только не видели, но только не его веру.

«Три речи в память Достоевского» Соловьева — первая попытка религиозно-философского анализа произведений Достоевского, попытка показать, что христианская вера пронизывает весь литературный мир Достоевского. «Три речи в память Достоевского» особо значимы еще потому, что Соловьев и Достоевский — современники, соратники, делавшие одно дело. Оба они открыли пути русскому религиозному ренессансу, сделали несравненно много для строительства современной христианской культуры.

Потом и России и в других странах напишут множество религиозно-философских комментариев к Достоевскому, но «Три речи в память Достоевского» были первыми.



«Легенда о Великом инквизиторе. Опыт критического комментария с присоединением двух этюдов о Гоголе» В.В. Розанова — книга, ставшая вехой в русской культуре. Фактически с нее можно начинать русский религиозный ренессанс. «Легенда о Великом инквизиторе» — первая русская работа (после работы Соловьева, которая была все же не столь радикальной и оказала не столь много влияния, как розановская), где Достоевский предстает как религиозный мыслитель, первая, где творчество Достоевского понято как христианская мысль (и это было событие — так понять Достоевского, а сейчас кажется таким банальным). Кстати, именно из-за Розанова мы называем «Легенду» — легендой: в тексте Достоевского она названа «Поэмой».



«Достоевский и Ницше. Философия трагедии» — одна из лучших книг Шестова. Достоевского и Ницше часто сравнивают. Это и понятно: какими бы разными ни были их пути, оба не боялись дойти до края, посмотреть в бездну. А это всегда значит: приблизиться к Богу. «Смерть Бога», провозглашенная Ницше, по очень многим толкованиям (Шестова в том числе) была смертью новоевропейского Бога — Бога гуманистической морали, удобного Бога системы, Бога философии — «нравственного и метафизического Бога», а не Бога Писания и Церкви. Достоевский шел по этому же пути (когда, например, говорил, что выберет Христа, а не истину — то есть Живого Бога, а не метафизическое суждение).

Вообще Шестов много думал о Достоевском. Скажем, в статье «Преодоление самоочевидностей».



«Л. Толстой и Достоевский» Мережковского — книга, в свое время сделавшая эпоху в толкования двух величайших русских писателей, именно — в своем стремлении прочитать жизнь и творчество Толстого и Достоевского религиозно. Мережковский видит в Достоевском и Толстом двух зеркальных близнецов — «ясновидца духа» и «ясновидца плоти», «великого христианина» и «великого язычника».

Также рекомендуем статью Мережковского «Пророк русской революции», посвященную политико-религиозной проблематике у Достоевского.

Также у Мережковского есть небольшой общий очерк о творчестве Достоевского.



«Миросозерцание Достоевского» Бердяева — одна из лучших книг о Достоевском. Глубокий анализ творчества Достоевского перерастает в целую систему христианского мировоззрения. Бердяев писал в «Самопознании» о «Миросозерцании Достоевского»: «Для меня всегда огромное значение имела “Легенда о Великом инквизиторе”. Я видел в ней вершину творчества Достоевского. Католическое обличье легенды мне представлялось второстепенным. “Великий инквизитор” — мировое начало, принимающее самые разнообразные формы, по видимости самые противоположные — католичества и авторитарной религии вообще, коммунизма и тоталитарного государства. В книге “Миросозерцание Достоевского” я высказал свои мысли по этому поводу. Но вот что важно для понимания моего духовного пути и моего отношения к христианству. В мое сердце вошел образ Христа “Легенды о Великом инквизиторе”, я принял Христа “Легенды”».



«Наследие Достоевского» Сергей Фудель. 

Можно ли говорить о Достоевском в эпоху водородной бомбы? Все уже сжимается круг тем, на которые у человека остается время, ибо скоро «времени больше не будет».

Все религиозно–философское знание, если оно в нас есть, мы носим не в книгах, а в сердце, так как в условиях точно фронтовой жизни современности книги носить с собой невозможно. А сердце хоть и безмерно, но очень разборчиво: только действительно нужное вмещается в нем. Как быть с Достоевским?

Наше ухо научилось различать всякую фальшь и всякое бессилие религиозно–философской мысли. Мы знаем, что живем в эпоху этого бессилия, что все больше оскудевают святые в мире, что все дальше мы уходим от земли Первоначальной Церкви, не уклонявшейся от «простоты во Христе».

В этой ее благодатной простоте была сила и власть, и вот — удивительное дело! — мы ощутили ее, эту простоту, среди сложности, смятения чувств и темноты Достоевского. Впрочем, почему удивительно? «Дух дышит, где хочет», а Первоначальная Церковь во все века истории сохранялась и будет сохраняться в истинном монашестве и в том «монастыре в миру», идею которого нам передает Достоевский не только в «Братьях Карамазовых». Удивительно другое: многие этого или совсем не знают, или не умеют отделить основной христианский путь Достоевского от тех темных и трудных перепутий, которые ему предшествовали, а в каком–то смысле и сопровождали его до конца.



«Достоевский: язык, вера, повествование» — книга Роуэна Уильямса,  архиепископа Кентерберийского, одного их ведущих англиканских богословов. Помимо прочего здесь разбирается вопрос в каком смысле можно и можно ли вообще назвать Достоевского православным писателем, о христианстве в его творчестве.

«Терроризм, надругательства над детьми, беглые отцы и распад семей, секуляризация и сексуализация культуры, будущее либеральной демократии, столкновение культур и природа национальной идентичности — многие из тревог, воспринимаемых нами как ключевые особенности начала двадцать первого столетия, несомненно присутствуют в творчестве Достоевского, в его письмах, его публицистике и прежде всего в его художественной прозе. Мир, в который мы вступаем, становясь читателями его романов, — это мир, где вопрос о том, чем люди обязаны друг другу (вопрос, стоящий за этими критически острыми современными проблемами), остается болезненно и шокирующе открытым, очевидно не оставляющим места позиции, исходя из которой можно было бы выстроить внятную моральную конструкцию. И в то же время эти романы настойчиво и открыто побуждают нас задуматься о том, что могло бы быть, случись нам, персонажам и читателям, взглянуть на мир в другом свете — в свете веры. Иными словами, романы вопрошают, в силах ли мы вообразить такую общность слов и чувств, в рамках которой, пусть бессознательно, мы отдавали бы отчет, чем каждый из нас обязан друг другу; в силах ли мы вообразить, что сознаем друг в друге такую духовную глубину и прочность, какую не под силу было бы разрушить сколь угодно страшному падению, страданию или опустошению. Однако, стремясь поставить нас перед лицом подобных вызовов, эти романы с неизбежностью приглашают нас представить себе эти пределы падений, страданий, опустошений.



«Достоевский: трагедия — миф — мистика» Вячеслава Иванова. «Троякому изучению Достоевского как автора трагического, мифотворца и религиозного учителя соответствует деление книги на размышления о трагедии (Tragodumena), о мифе (Mythologumena) и о религии (Theologumena). Но это лишь три различные точки зрения, с которых созерцается одна целостная сущность. Таким образом, должно выявиться у Достоевского внутреннее единство его творчества, каждый аспект которого предполагает и обусловливает два другие».



«Достоевский и его христианское миропонимание» Н.О. Лосского — книга Лосского стоит особняком в ряду философских комментариев творчества Достоевского. Достоевский здесь предстает не как «больной гений», некий верующий безумец, его творчество не преподносится как трагедии и экзистенциальные драмы (хотя все это Лосский, без сомнения, учитывает). Достоевский, по Лосскому, прежде всего певец «осанны», гармонии, которая во всех его сколь угодно «безумных» творениях всегда является основой и целью. Часто толкователи Достоевского, зачарованные действительно трагическим путем его героев, просто забывают о цели пути: Христе. Про Лосского этого не скажешь.

Владыка Иоанн (Шаховской) откликнулся на книгу Лосского своей статьей.



«О Достоевском: Четыре очерка» Н. С. Арсеньева. «Религиозный опыт, религиозный путь Достоевского есть глубоко активный и практический путь, он связан с сознательной любовью и пробуждением жалости к человеку, с уважением к достоинству даже падшего человека. Но этот путь, при всей своей динамичности и напряженности духовной, не самопроизвольный, не Достоевским выдуманный, не результат его горячих мечтаний, его страстного идеализма, — он лишь ответ. Этот, казалось бы, столь угрюмый и сумрачный, порою столь болезненно-раздражительный Достоевский захвачен неким Высшим, чем он сам, и служит Ему, чувствует, что он призван служить Ему. Он захвачен этой отдающей себя воплощенной Любовью, сошедшей до самых глубин добровольного страдания и смерти, и сам охвачен ответной любовью к Нему, которая выражается в служении любви. В этом — вся суть религиозного опыта Достоевского».



«Достоевский» К.В. Мочульского. Жанр работы Мочульского не так легко определить: это, конечно, и биография, и литературоведческий очерк. Но главное, Мочульский пытается осмыслить жизнь и творчество Достоевского как духовное событие, как мыслителя.

Работы, описанные вверху, занимались скорее философским анализом. Приведем по этому поводу цитату из книги Мочульского:

«Поколение символистов открыло Достоевского — философа; поколение современных исследователей открывает Достоевского — художника. Миф об эстетической безформенности и стилистической небрежности автора “Карамазовых” разрушен окончательно. Изучение поэтики писателя, его композиции, техники и стиля вводит нас в эстетический мир великого романиста».

Также у Мочульского есть краткий общий очерк о Достоевском.



«Русская стихия у Достоевского» — небольшая работа выдающегося христианского мыслителя XX в. Бориса Вышеславцева, которую он начинает так: «Достоевский верил, что мы создадим нечто великое для всемирной культуры. «Народ Богоносец» — это звучит теперь наивно и претенциозно. Но его вера не наивная вера, она прошла через горнило величайших сомнений. Достоевский обладал, напротив, редкой зоркостью ко злу; чувство первородного греха живет повсюду в его произведениях… Можно подумать, читая их, что он желал изобразить преступность, нигилизм тиранство и лакейство русской души; грязь, пьянство, разврат, тьму русской жизни, ее призрачность, ее дикую фантасмагорию.. Я вполне понимаю, что один немец, очень культурный и философски образованный, мог сказать мне, что произведения Достоевского внушают ему отвращение к России. Это так и должно быть, ибо в изображении Достоевского мы видим прежде всего хаос стихийных сил, и в этом хаосе замечаем прежде всего разгул зла, безумия, болезни душевной. Но Достоевский верит, что из русской хаотической стихии создастся дивный Космос, он, значит видит в ней не одно только безумие, распад, преступление, но и еще что-то другое — какую-то бесконечную мощь, какие-то таинственные возможности. Это — беспредельность, жажда души слиться с беспредельным. [Русская душа] не знает ни в чем предела: в этом ее трагизм, порою ее комизм, иногда гибель, но всегда своеобразное величие! Вот загадка русской души — она как бы любит бесформенность, незавершенность. И если [нравственность заключается в] душевной дисциплине и порядке, то вывод очевиден: самый безнравственный народ — это русские. Достоевский, конечно, этого не думает, но в силу чего? Здесь поставлена основная проблема его творческой мысли: проблема русской стихии».



Две статьи из жанра «история русской философии». Зеньковский рассматривает Достоевского как очень противоречивого идеолога повченничества. Левицкий говорит о том же, но — как, впрочем, и Зеньковский — анализирует и христианство Достоевского:

«Христианство Достоевского есть Иоанново, профетическое христианство, исполненное горения, достойного первых христиан. По антропологии Достоевского человек хотя и первородно греховен, но не придавлен грехом. Сквозь его падшее и бунтующее естество всегда сквозит образ Божий в человеке. Достоевский, как никто, знал силу зла в мире. Он понимал, что источники зла — не только в чувственных соблазнах или в эгоизме, но прежде всего в неправедной одержимости духа. Он пророчески предостерегал против морали, оторванной от религии».



Преподобный Иустин (Попович) написал две книги о Достоевском. Он всегда увлекался творчеством Достоевского (читатель увидит, как восторженно, иногда, кажется, чрезмерно восторженно, пишет Иустин (Попович) о русском писателе), писал монографию о нем в Оксфорде. Главный интерес Иустина (Поповича) как мыслителя заключается в решение проблем современной философии (шире — жизни) через обращение к Православию. Именно как выразитель христианской веры интересует Достоевский Иустина (Поповича). Труды Поповича можно отнести к экзистенциальной философии. Он разрабатывает такие «понятия», как бунт, отчаяние, человекобожество и Богочеловечество, страдание, любовь, познание, полнота жизни. Также важным в анализе Поповича предстают проблемы Запада. Европа зашла в тупик, Православие выведет Европу из этого тупика. Достоевский же показывает, как это сделать.

— «Философия и религия Достоевского»
— «Достоевский о Европе и славянстве»



В книгах «Достоевский: от двойственности к единству» и «Ложь романтизма и правда романа»  Жирар демонстрирует «единство патристики и современных методов мышления». Суть субъекта — желание. Желание не знает, что ему следует желать. Оно копирует объект желания у образца. Это создают ситуацию миметического соперничества между учеником и образцом. Миметический процесс нагнетает соперничество все больше — в пределе до жертвоприношения, в коем разряжаются миметические конфликты. Такова, если крайне кратко, по Жирару природа человека и человеческого сообщества. В основе культуры лежит жестокая тайна насилия, грязная ложь о виновности жертв, иллюзии миметического желания. Эту тайну разоблачают и преодолевают Евангелия. Они основывают новую культуру — культуру истины и ненасилия.

Достоевский представляет «правду романа», рожденную евангельским откровением о человеческой природе. «Ложь романтизма» не знает этой правды и продолжает продуцировать миметические иллюзии.



«Великий инквизитор» А. Мацейны — попытка философской интерпретации «Легенды о Великом инквизиторе» Достоевского. Мацейна так определяет Легенду: «Легенда «Великий инквизитор» — это комментарий к Апокалипсису, вызванный человеческим вдохновением. Однако это только еще больше подчеркивает историософский характер этого произведения и еще больше углубляет его перспективы и его актуальность, ибо Агнец и зверь кроются не только в историческом человечестве, но и в каждом из нас. Их борьба есть борьба не только нашего времени, но и наша внутренняя борьба. И от разрешения этой борьбы зависит не только судьба всего мира, но и судьба нашей личной жизни».



«Чувство жизни и смерти у Достоевского» — сборник статей Кенноске Накамуры, видного японского слависта. «Странное» название своей книги сам Накамура расшифровывает так: «Проблема бытия Божия у Достоевского». В сборник «Чувство жизни и смерти у Достоевского» вошли следующие статьи Накамуры:

— Восприятие природы в «Преступлении и наказании»;

— Аполлинария Суслова: женщина, возвращающая к жизни;

— Увиденное в картине «Смерть Иисуса Христа» — Пантеизм жизни и естествознание смерти;

— Сон о золотом веке — Сила настроения в романе «Подросток»;

— Деревня в «Бедных людях»;

— В одном круге с Эдгаром По — Чувство «потустороннего»;

— Интерес к учению Николая Федорова — Воскресение мертвых;

— Достоевский и Владимир Соловьев — Два идеалиста;

— Из «Неизданного Достоевского» — Мечты о будущей, райской жизни.



«Библейские и святоотеческие источники романов» Достоевского.
Сальвестрони Симонетта.

«Романы Достоевского богаты текстами в тексте, цитатами, аллюзиями, реминисценциями, отсылающими к произведениям русской и зарубежной литературы. Однако без привлечения библейского текста невозможно понять и оценить творчество писателя во всей его полноте, сложности и оригинальности. В «Преступление и наказание», «Бесы», «Братья Карамазовы» введены длинные евангельские отрывки — такие, как эпизоды с воскрешением Лазаря (Ин 11:1–44), с бесноватым из Гадаринской страны (Лк 8:32–36), Послание Лаодикийской церкви (Ап 3:14–17), фрагмент из эпизода Свадьбы в Кане Галилейской (Ин 2:1–11), а также огромное количество прямых и косвенных цитат из Св. Писания, количество которых неуклонно нарастает к последнему роману настолько, что почти каждая страница содержит эти цитаты. По прошествии ста двадцати лет со дня опубликования «Братьев Карамазовых» следует констатировать, что систематическое изучение столь важного для творчества Достоевского аспекта не было предпринято. Цель данной работы — выявить прямые и косвенные цитаты из Священного Писания, использованные Достоевским, и проанализировать их роль в художественной ткани романов.

В традиции средневекового славянского православного мира, по определению современного исследователя Рикардо Пикьо, Священное Писание и творения Отцов Церкви являлись важнейшими семантическими ссылками, «высокими образцами письменной традиции и священными источниками религиозного вдохновения». Для XIX века работа, которую Достоевский проделывает над библейским текстом, является весьма оригинальной. Автор нового времени, если не решает сознательно следовать древней традиции с ее точно установленными правилами, обращается с библейским текстом, вводя его в свои произведения, более свободно по сравнению с авторами православного и католического средневековья.

Несмотря на известные идеи некоторых весьма авторитетных исследователей творчества писателя, анализ главных его произведений ясно дает понять, что Св. Писание, прочитанное через поучения старцев, Отцов Церкви и жизненный опыт писателя, является ключевым текстом, без которого концептуальная глубина романов Достоевского не была бы осознана до конца».



В книге Бычкова «2000 лет христианской культуры sub specie aesthetica» есть глава про Достоевского.

Лекции и ТВ-передачи

Более ста лекций о Достоевском Татьяны Касаткиной — выдающегося достоевсковеда, христианского мыслителя. Лекции посвящены философским и богословским идеям творчества Достоевского, как произведениям в целом, так и отдельным их сценам или персонажам. Несколько названий лекций для примера: «Достоевский и Ларс фон Триер: язык, которым искусство говорит о Боге», «О женщине у Достоевского», «Церковь и Государство в миросозерцании Достоевского», «Толстой и Достоевский: богословие на языке современности», «О значении Достоевского для русских христиан», «Записки из подполья» как христианский текст», «Зачем и как читать Преступление и наказание в школе», «Зачем в романе «Идиот» присутствуют аллюзии на св. Франциска?» и т.д. и т.д.

— 12-серийный фильм Игоря Волгина «Жизнь и смерть Достоевского».

— Лекции Исупова: «Толстой / Достоевский как повод для типологии опыта читателя. Мир Достоевского как ментальная реальность», «Основная философско-религиозная проблематика “Преступления и наказания”», ««Братья Карамазовы» как энциклопедия актуального христианства»

— Лекции Петра Рябова: Достоевский как экзистенциалист, взаимосвязь реакции и революции у него и т. д.

— Лекции Михаила Бударагина из курса «Русская классическая литература и религия».

— Лекция А. Шмаиной-Великановой «Евангелие у Достоевского»

— Лекция Д.К. Бурлаки «Почвенники: Философские взгляды Ф.М. Достоевского. Критика почвенничества. К. Леонтьев».

— Лекция Дмитрия Быкова «Достоевский».

— Из ТВ-программы «Библейский сюжет»: «Любите друг друга», «Бесы», «Брак в Кане», «Подросток», «Воскрешение Лазаря».

— Несколько лекций были посвящены Достоевскому в ТВ-программе «Academia».

— «Значение творчества Достоевского в наше время». ТВ-программа «В День седьмой».

— «Мудрость старцев. За Федором Достоевским». ТВ-программа «Автограф».

— Короткометражка А. Сокурова «Открытие памятника Достоевскому».

— Документальный фильм «Двух гениев полет. Н. Гоголь и Ф. Достоевский»



Сами книги Достоевского — тексты и аудиоверсии, а также множество экранизаций вы можете найте на авторской странице Достоевского.


Подписывайтесь на канал Предание.ру в Telegram, чтобы не пропускать интересные новости и статьи!


Присоединяйтесь к нам на канале Яндекс.Дзен!


Автор статьи:
Владимир Шалларь

Редактор медиатеки «Предание.Ру»

Федор Достоевский и Лев Толстой: два взгляда на истину

 

Вопрос
взаимоотношения светского и духовного образования хотелось бы осветить
сквозь призму творчества и феномена религиозной веры двух выдающихся
представителей русской классической литературы: писателей Ф. М.
Достоевского и Л. Н. Толстого, которому исполнилось в прошлом году 185
лет со дня рождения.

Поскольку
изучение литературы входит в обязательную программу обучения средних
школ, то очень важно, в каком ракурсе доносится та или иная тема. Ведь
несомненно, что художественное наследие и религиозно-философское
мировоззрение этих двух авторов оказали в свое время и продолжают
оказывать сейчас значительное влияние на духовное формирование личности.

В поисках истины

Достоевский
и Толстой были современниками, живущими в одной стране. Они знали друг о
друге, но так и не встретились. Однако оба, каждый по-своему, всю жизнь
занимались поисками истины. Религиозные искания Толстого привели к
тому, что он, по меткому замечанию обер-прокурора Священного Синода К.
Победоносцева, стал «фанатиком своего же собственного учения»,
создателем очередной лжехристианской ереси. Произведения же Ф. М.
Достоевского помогают до сих пор постигать главные тайны бытия Божия и
человека. Мне по жизни встречалось немало людей, которые не любят читать
Достоевского. Это и понятно: слишком много неприкрытой, откровенной,
порой довольно тягостной правды о человеке открывается нам в его
романах. И эта правда не просто впечатляет, она заставляет глубоко
задуматься над самым важным вопросом, который каждый из нас должен
решить для себя положительно или отрицательно. «Главный вопрос, которым я
мучился сознательно и бессознательно всю мою жизнь, — существование
Божие…» — напишет Достоевский, будучи зрелым человеком. Может показаться
странным, но в последний месяц перед своей смертью, по воспоминаниям
очевидцев, гений мировой литературы Л. Толстой перечитывал «Братьев
Карамазовых» Достоевского. Не ответа ли искал классик в произведениях
другого? Толстой сожалел, что так и не смог познакомиться с Достоевским,
потому что считал его едва ли не единственным серьезным автором в
русской литературе, с которым бы очень хотел поговорить о вере и о Боге.
Не особо ценя Федора Михайловича как писателя, Лев Толстой видел в нем
религиозного мыслителя, способного существенно воздействовать через свои
произведения на ум и душу человека. Дочь Достоевского в своих
воспоминаниях приводит рассказ тогдашнего Петербургского митрополита,
пожелавшего присутствовать на чтении Псалтири по усопшему писателю в
церкви Святого Духа Алесандро-Невской лавры. Проведя часть ночи в храме,
митрополит наблюдал за студентами, которые, стоя на коленях, все время
по очереди читали псалмы у гроба покойного Достоевского. «Никогда я не
слышал подобного чтения псалмов! — вспоминает он. — Студенты читали их
дрожащим от волнения голосом, вкладывая душу в каждое произносимое
слово. Какой же  магической силой обладал Достоевский, чтобы так вновь
обратить их к Богу?» Исследовательница творчества Достоевского Татьяна
Касаткина пишет, что «…по свидетельству многих православных священников,
в 70-е годы XX века, когда в России росло уже третье поколение
атеистов, и внуков воспитывали бабушки — бывшие комсомолки, и, казалось,
молодежь окончательно потеряна для Церкви, вдруг молодые люди во
множестве стали креститься и воцерковляться. Когда священники спрашивали
их: «Что привело вас в церковь?» — многие отвечали: «Читал
Достоевского». Именно поэтому в советское время литературные критики не
жаловали автора «Братьев Карамазовых» и его произведения не очень охотно
включали в школьную программу. А если включали, то акцент больше
делался на бунтарских поползновениях Раскольникова и Ивана Карамазова, а
не на христианских достоинствах старца Зосимы. Отчего же так
получается, что произведения одного ведут людей к Богу, а другого —
уводят от Него?

Творческие доминанты

Творческие
доминанты Достоевского и Толстого различны. Оттого различен и
результат. Религиозно-философский подход Толстого рационален,
Достоевского — иррационален. Автор «Войны и мира» всю жизнь прожил
горделивым желанием все объяснить по-своему; автор «Братьев Карамазовых»
— жаждой веры. Еще в 1855 году, в возрасте 26 лет, Лев Толстой запишет в
своем дневнике: «Разговор о божественном и вере навел меня на великую,
громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным
посвятить жизнь. Мысль эта — основание новой религии, соответствующей
развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и
таинственности, религии практической, не обещающей будущее блаженство,
но дающей блаженство на земле». Оттого один увидел во Христе лишь
идеолога и учителя, а другой Истину: «…Если б кто мне доказал, что
Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то
мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной». Это
философское кредо Достоевского нашло свое подтверждение и разработку в
его литературных произведениях. Толстовская рациональная «религия без
веры» нашла свое развитие в идеологии теософии и современного движения
Нью Эйдж, где все в основном строится на пантеистическом монизме.
Достоевского всегда привлекала искренняя вера во Христа, которую он
видел среди простого русского народа. Толстой же считал, что народ не
понимает Евангелия и христианства так, как надо. Кстати, такой подход
Толстого весьма пророчески изображен во многих эпизодах некоторых
романов Достоевского. Всем известный герой Алеша Карамазов передает Коле
Красоткину мнение одного немца, жившего в России: «Покажите русскому
школьнику карту звездного неба, о которой он до сих пор не имел понятия,
и он завтра же возвратит всю эту карту исправленной».  «Никаких знаний и
беззаветное самомнение — вот что хотел сказать немец про русского
школьника», — говорит Алеша. На фоне такого «пересмотра мироздания»
самоуверенный автор «Исследования догматического богословия» Лев Толстой
выглядит действительно школьником. В 1860 году Толстому придет в голову
мысль написать «материалистическое Евангелие» (отдаленный прообраз
кодекса строителя коммунизма). Много лет спустя он воплотит свое
намерение, создав свой перевод Нового Завета, который, однако же, не
произведет впечатления даже на последователей толстовской ереси. Не
нашлось желающих вникать в материалистические бредни великого гения.
Другой герой романа Достоевского «Бесы» — безбожник Степан Верховенский,
который подобно Льву Толстому, ради «великой идеи», оставив комфортную
жизнь, пустится в свое последнее странствование, тоже одержимый мыслью
«изложить народу свое Евангелие». Ответ на вопрос, чем может закончиться
пересмотр евангельских истин и христианских ценностей, опять-таки можно
найти в произведениях Достоевского. Его интересует не столько жизнь в
ее чувственно-осязаемых проявлениях (хотя отчасти и это тоже), сколько
метафизика жизни. Здесь писатель не стремится к внешнему правдоподобию:
для него важнее «последняя правда».

Идея
«если нет Бога, то все позволено» — не нова в романах Достоевского, не
мыслящего себе нравственности вне Христа, вне религиозного сознания.
Однако один из героев романа «Бесы» в этой идее идет до логического
конца, утверждая то, на что не осмеливался ни один из последовательных
атеистов: «Если Бога нет, то я сам бог!» Используя евангельскую
символику, герой романа Кириллов совершает как будто всего лишь
формальную перестановку частей слова, но в ней заключена сердцевина его
идеи: «Он придет, и имя ему Человекобог».
Писание говорит нам о
Богочеловеке — Иисусе Христе. И мы в Нем обоживаемся по мере нашей
верности и следования Ему. Но здесь не вечный Бог обретает человеческую
плоть, а, наоборот, отвергнув Христа, «старого ложного Бога», который
есть «боль страха смерти», богом всемогущим и абсолютно свободным
становится сам человек. Именно тогда все узнают, что «они хороши»,
потому что свободны, а когда все станут счастливы, то мир будет
«завершен», и «времени больше не будет», и человек переродится даже
физически: «Теперь человек еще не тот человек. Будет новый человек,
счастливый и гордый». А ведь создание не только нового человека, но и
целой новой, избранной расы со сверхспособностями является одной из
главных задач современных оккультных и околооккультных учений
(достаточно вспомнить гитлеровскую организацию «Ананэрбе» с ее попытками
проникнуть в Шамбалу для получения сакральных знаний и 
сверхразрушительного оружия).

Следует
отметить, что эта идея Кириллова (одного из героев романа «Бесы»)
оказалась одной из самых привлекательных и плодотворных для развития
философской литературы и философской мысли конца XIX — начала XX века.
По-своему использовал ее и Ф. Ницше, на ней же во многом основывал свой
вариант экзистенциализма писатель А. Камю, и даже в раннем творчестве М.
Горького, бескомпромиссного идейного противника Достоевского, отчетливо
просматриваются программные кирилловские идеи о новом, свободном,
счастливом и гордом Человеке (особенно симптоматично совпадение эпитетов
«новый человек», «счастливый и гордый человек» у Кириллова и «Человек -
это звучит гордо» у М. Горького). Чтобы последнее сопоставление не
выглядело надуманным, следует привести еще отзыв В. Г. Короленко о поэме
Горького «Человек»: «Человек господина Горького, насколько можно
разглядеть его черты, есть именно ницшенианский «сверхчеловек»; вот он
идет «свободный, гордый, далеко впереди людей… он выше жизни…»

Не
случайно роман носит название «Бесы». Все эти Верховенские, Кирилловы,
Шигалевы (герои романа) пытаются «устроить» людям будущее счастье,
причем никто не спрашивает самих людей, а нужно ли им это самое
«счастье»? Ведь, действительно, люди это только «материал», «тварь
дрожащая», а они «право имеют». Здесь к месту вспомнить лозунг, прибитый
к воротам ГУЛАГа: «Загоним железным кулаком диктатуры пролетариата
человечество в счастье».

Мучимые Богом

Устами
одного из своих отрицательных героев Достоевский говорит: «…Меня Бог
всю жизнь мучил». Этот мучительный вопрос «бытия или небытия Бога»
очевиден для многих, ибо если Его нет, то «человеку все будет
позволено». И вот бесы входят в русский народ. Пророчество писателя
прозвучало задолго до 1917-го. Трагизмом веяло от этого пророчества.
Ведь зло в любой его форме — это жизнь в пустоте, это имитация жизни,
подделка под нее. Это как свернутая вокруг пустоты стружка. Ведь зло не
бытийно, оно не имеет реальной природы, это лишь обратная сторона правды
и истины. Дьявол может быть только имитатором жизни, любви и счастья.
Ведь подлинное счастье это со-частие, совпадение частей: моей части и
Божией части; только тогда человек по-настоящему бывает счастлив. Именно
в словах молитвы содержится тайна такого со-частия: «Да будет воля
Твоя».

Тайна ложного счастья
содержится в гордом: «Не Твоя воля, но моя да будет».  Поэтому дьявол
может быть только имитатором жизни, ибо зло — это парадоксальное
существование в несуществующем, в том, что в еврейской традиции носит
название «малхут». Зло поэтому возникает по мере нашего удаления от
Бога. Как уход в тень не дает уже избытка света и тепла, а уход в подвал
и вовсе этот свет скрывает от нас — так удаление от Творца умножает в
нас грех и одновременно заставляет нас жаждать подлинной правды и света.

Лицо
Ставрогина, центрального героя «Бесов», не только напоминало маску, но,
в сущности, и было маской. Здесь точно подобранное слово — 
«личинность». Самого Ставрогина нет, ибо им владеет дух небытия, и он
сам знает, что его нет, а отсюда вся его мука, вся странность его
поведения, эти неожиданности и эксцентричность, которыми он хочет как
будто самого себя разубедить в своем небытии, а равно та гибель, которую
он неизбежно и неотвратимо приносит существам, с ним связанным. В нем
живет «легион». Как возможно такое изнасилование свободного
человеческого духа, образа и подобия Божия; что такое эта одержимость,
эта черная благодать бесноватости?  Не соприкасается ли этот вопрос с
другим вопросом, именно о том, как действует исцеляющая, спасающая,
перерождающая и освобождающая благодать Божия; как возможно искупление и
спасение? И здесь мы подошли к самой глубокой тайне в отношениях между
Богом и человеком: сатана, который есть обезьяна Бога, плагиатор и вор,
сеет свою черную благодать, связывая и парализуя человеческую личность,
которую освобождает только Христос. «И пришедши к Иисусу, нашли
человека, из которого вышли бесы, и сидящего у ног Иисуса, одетого и в
здравом уме» (Лк. 8:35).

Лев
Толстой тоже всю жизнь «мучился Богом», подобно героям Достоевского. Но
Христос как Бог и Спаситель так и не родился в его сердце. Один западный
богослов сказал замечательные слова по этому поводу: «Христос мог
родиться сколь угодно много раз в любой точке нашей планеты. Но если Он
однажды не родится в твоем сердце — то ты погиб».  Вот эта гордыня
человеческая — стать богом помимо Бога — есть подмена обожения
человекобожием. «Начало гордости — удаление человека от Господа и
отступление сердца его от Творца его; ибо начало греха — гордость» (Сир.
10:14). В сущности, гордость есть стремление, сознательное или
бессознательное, стать богом помимо Бога, проявив себялюбие.

Святитель
Тихон Задонский пишет: «Какое в скоте и звере замечаем злонравие, такое
есть и в человеке, невозрожденном и необновленном благодатью Божьей. В
скоте видим самолюбие: он хочет пищу пожирать, жадно хватает ее  и
пожирает, прочий скот не допускает и отгоняет прочь; то же есть и в
человеке. Сам обиды не терпит, но прочих обижает; сам презрения не
терпит, но прочих презирает; сам о себе клеветы слышать не хочет, но на
других клевещет; не хочет, чтобы имение его было похищено, но сам чужое
похищает… Словом, хочет сам во всяком благополучии быть и злополучия
избегает, но другими, подобно себе, пренебрегает. Это есть скотское и
мерзкое самолюбие!»

Вторит ему и
святитель Дмитрий Ростовский: «Не хвались сам и хвалы от других не
принимай с удовольствием, чтобы не принять здесь воздаяния за свои
благие дела похвалой человеческой. Как говорит пророк Исайя: «Вожди твои
вводят тебя в заблуждение и путь стезей твоих испортили». Ибо от
похвалы рождается самолюбие; от самолюбия же — гордыня и надменность, а
затем отлучение от Бога. Лучше ничего не сделать славного в мире, нежели
сделав, безмерно величаться. Ибо фарисей, сделавший славное и
похваляющийся — от возношения погиб; мытарь же, ничего благого не
сделавший, смиренно спасся. Одному благие дела его от похвалы стали
ямой, другой же смирением извлечен был из ямы; ибо сказано, что мытарь
«пошел оправданным в дом свой…ˮ (Лк. 18:14)».

Безблагодатный
гуманизм Толстого  (то бишь религия, очищенная от веры в Бога)
закладывает, по наблюдению Достоевского, основы неизбежной порочности
человека и общества, поскольку критерий истины переносится из сакральной
сферы в область человеческого своеволия. Поэтому никакого единства
Истины, как и нравственного единства, быть при господстве таковой
системы не может. «А без веры Богу угодить нельзя; поэтому всякий
приходящий к Богу должен веровать, что Он существует и ищущим Его
воздает».

Достоевский поэтому
отказывается от подобного абстрактного гуманизма и пишет: «Русский народ
весь в Православии и в идее его. Более в нем и у него ничего нет — да и
не надо, потому что Православие — все. Православие есть Церковь, а
Церковь — увенчание здания и уже навеки… Кто не понимает Православия —
тот никогда и ничего не поймет в народе. Мало того: тот не может и
любить русского народа, а будет любить его лишь таким, каким бы желал
его видеть».

В отличие от метаний
Толстого, именно любовь к Христу дала Достоевскому осознать и ощутить,
что полнота Христовой истины сопряжена единственно с Православием. Это
есть славянофильская идея: всех соединить в Истине может только тот, кто
владеет ее полнотой. Поэтому славянская идея, по Достоевскому, это:
«Великая идея Христа, выше нет. Встретимся с Европой во Христе». Сам
Спаситель сказал: «Вы — свет миру; вы — соль земли. Если соль потеряет
силу, чем сделаешь ее соленою…» Такой все осоляющей солью в записи
мыслей Достоевского является именно идея Православия. Он пишет: «Наше
назначение быть другом народов. Служить им, тем самым мы наиболее
русские… Несем Православие Европе».
(Достаточно вспомнить вклад
русской эмиграции в дело православной миссии, которое связано с именами
прот. Иоанна Мейендорфа, Георгия Флоровского, Сергия Булгакова, Василия
Зеньковского, Владимира Лосского, И. Ильина, Н. Бердяева и т. д.).

Заканчивает
свой дневник писатель так: «Славянофилы ведут к истинной свободе,
примиряя. Всечеловечность русская — вот наша идея». И сущность свободы -
не бунт против Бога, ведь первым революционером был дьявол, восставший
против Бога; подобным же образом протест против монаршего мироустройства
поднял и Толстой, став в одночасье «зеркалом русской революции». Тогда
как о Достоевском следует заметить, что Евангелие открыло ему тайну
человека, засвидетельствовало, что человек не обезьяна и не святой
ангел, но образ Божий, который по своей изначальной богоданной природе
добр, чист и прекрасен, однако в силу греха глубоко исказился, и земля
сердца его стала произращать «тернии и волчцы». Поэтому-то состояние
человека, которое называется теперь естественным, в действительности —
больное, искаженное, в нем одновременно присутствуют и перемешаны между
собой семена добра и плевелы зла. Не случайно все творчество
Достоевского — о страдании. Все его творчество — теодицея: оправдание
Бога перед лицом зла. Именно страдания выжигают плевелы зла в человеке:
«Большими скорбями надлежит войти в Царствие Небесное»; «Широки врата и
пространен путь, ведущие в погибель, и многие пойдут ими… Стремитесь
войти тесными вратами — ибо тесные врата и узок путь ведут в жизнь
вечную», — свидетельствует Писание.

Безбожное
стремление к счастью есть несчастье и гибель души. Ведь подлинное
счастье — это стремление научиться делать счастливыми других: «Мы ничего
не имеем, но всех обогащаем» — так утверждает апостол. А ты говоришь,
что «…богат, разбогател и ни в чем не имеешь нужды; а не знаешь, что ты
несчастен и жалок, и наг, и нищ, и слеп…» (Откр. 3:17).

Страдание,
через которое изживается грех, очищает душу и дает истинное счастье ее
обладателю. Следует помнить, что временное земное счастье, если оно не
прорастает в вечность, не может удовлетворить человека. Парадокс в том,
что критерии счастья духовного приобретаются самоограничением земных
удовольствий и радостей.

Не путем
ниспровержения государственных устоев и институций ищет Достоевский
новых «горизонтов истины» в жизни человечества, а повествованием одного
из характерных эпизодов в романе «Преступление и наказание». Этот эпизод
есть смысловой и энергетический узел всего творчества писателя.  Там,
где Соня Мармеладова читает Раскольникову, по его требованию,
евангельский эпизод воскрешения Лазаря — это дает мощный очищающий
разряд душе человека. Без веры невозможно воскресение, ведь Сам
Спаситель сказал о том, что услышал Раскольников в чтении Сони: «Я есть
воскресение и жизнь; верующий в Меня если и умрет, оживет…» (Ин. 11:25).
Воскрешение Лазаря есть величайшее чудо, совершенное Спасителем в Его
земной жизни. И такое чудо возможно было лишь Богу, а не человеку.
Неверие в достоверность этого события — есть неверие во всемогущество
Бога.

Убийство старухи обернулось
самоубийством Раскольникова, как он и сам о том говорит: «Я не
старушонку убил — я себя убил». Разрешение себе крови по совести — вот
роковой рубеж выбора. Все остальное — лишь следствие. Ибо внутренняя
готовность к греху — уже есть грех. Грех всегда начинается с прилога,
который по сути и есть отправная точка греха. То есть прилог всегда
источник недуга, а деяние — это лишь следствие. Святитель Тихон
Задонский писал: «Сатана нас в тщеславие ввергает, чтобы мы своей, а не
Божьей славы искали». Поэтому во все времена звучит, не умолкая: «Будете
как боги…» Утвердить свою самость — вот жажда неутолимая, и эта жажда
никогда не может быть утолена в безбожном пространстве гуманизма (в чем
так ошибался Толстой!). Лазарь не может воскреснуть сам; человек не
может одолеть своего бессилия: «Без Меня не можете творить ничего» (Ин.
15:5).

Не толстовское создание
«своей религии», свободной от веры, а воцерковление всего человечества -
вот главная идея Достоевского. Однако есть сила, препятствующая этому, -
католицизм, который зиждется на трех слагаемых: чуде, тайне и
авторитете. Католический папоцезаризм — это попытка церкви опереться на
государственный меч, где приоритетными становятся политические идеи и
мирские пристрастия. Православный святитель Феофан Затворник по этому
поводу сказал так: «Чем больше пристрастий, тем меньше круг свободы».
Прельщаясь, человек мечтает о себе, будто бы наслаждается полной
свободой. Узы этого пленника — это пристрастие к лицам, вещам, идеям
недуховным, с которыми больно расстаться. Но подлинная свобода
неразлучна с истиной, поскольку последняя освобождает от греха:
«Познайте истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8:32).

У
коммунистических идеологов, приход которых по сути и санкционировал
Толстой, понятие свободы коренится не в слове Евангелия, а в
повествовании о грехопадении человека (роман «Бесы»), который срывает
плоды с запретного дерева, чтобы «самому стать Богом». Свободе как
послушанию Божьей воле гордец противопоставляет свободу революционного
почина (безбожный Интернационал). Борьба этих двух свобод представляет
собой основную проблему всего человечества: «Дьявол с Богом борется, а
поле битвы — сердца человеческие» (Достоевский).

Писатель
через без-образие революционных идей стремится прозреть горнюю Истину,
которая спасет мир. Осмысление Красоты и самой идеи спасения мира
Красотою невозможно вне раскрытия природы этой Красоты. Русский философ
Николай Бердяев писал: «Через всю жизнь свою Достоевский пронес
исключительное, единственное чувство Христа, какую-то иступленную любовь
к Его Лику. Во имя Христа, из бесконечной любви к Христу порвал
Достоевский с тем гуманистическим миром, пророком которого был
Белинский. Вера Достоевского во Христа прошла через горнило сомнений и
закалена в огне».

«Красота спасет мир» — эти слова принадлежат Ф. М. Достоевскому.

Позже поэт Бальмонт напишет:         

Одна есть в мире Красота,                             
Любви, печали, отреченья,                                                           
И добровольного мученья                                                           
За нас распятого Христа.

 

Наоборот,
Л. Толстой пришел к отрицанию Божественной природы Христа-Спасителя. Он
изначально отвергает веру и тайну Воскресения Его как основу своей
новой придуманной им религии — поэтому и низводит упование на грядущее
блаженство с неба на землю. Его вера прагматична — устроение Царства
свободы здесь на земле, «по справедливости». Идея бессмертия в этом
случае не нужна, ибо для писателя бессмертие — это мы в поколениях.
Заповеди не несут теперь никакого сакрального значения, ведь Сам Христос
лишь человек-философ, «удачно сформулировавший свои мысли», чем и
объясняется Его успех. Толстовство, по сути, — это устроение своими лишь
усилиями земного царства на рациональной основе. Но поврежденная грехом
природа человека не приведет к гармонии все человечество. Это теперь
аксиома, не требующая доказательств: «Если слепой поведет слепого, то
оба упадут в яму» — так говорит Писание. Коммунисты прельстили русский
народ и увели его в эту самую «яму». Будучи сами рабами греха, они
решили «осчастливить» человечество своими бредовыми идеями — вся эта
бесовская рать во главе с лениными, свердловыми, дзержинскими и прочим
сбродом ввергла человечество в кровавый хаос, а не вывела на дорогу
свободы и любви. Сколько материнских слез и проклятий легло на этих
извергов, и Небо, очевидно, услышало эти слезы. Так и висит
непохороненный мавзолейный труп между небом и землей как кара Божия в
укор всем племенам, народам и языкам… Да и сам идеолог «Царства Божия на
земле» Толстой умер без напутствия и отпевания, постылой смертью,
захороненный даже не на кладбище, а в роще, без креста на могиле.
Воистину, Бог поругаем не бывает! 

Негодование
Толстого против цивилизации выразилось в том, что он призвал к
«опрощению жизни» — стал носить лапти, косоворотку, встал за плуг,
отказался от мяса. Так развлекался барин от жиров многих в фамильном
имении своем… Чего же не поюродствовать и не поиграть в толстовство при
немалом имении, крепостных крестьянах, многочисленных домочадцах, при
верной супруге Софье Андреевной, от которой он имел тринадцать детей;
призывал к уничтожению всех государственных институций, но при этом
пользовался всеми благами, которые эти самые институции ему
предоставляли…

Право свободного выбора

Если
Достоевский мыслил счастье в сотериологическом аспекте (сотериология —
учение о спасении), то Толстой абсолютизирует эвдемоническое восприятие
мира (эвдемонизм рассматривает смысл жизни как благо. Но вот в чем
оно?). Безусловно, как художник Толстой талантлив. Но как религиозному
мыслителю ему мешает гордыня человеческая.

В
«Критике догматического богословия» он отвергает догмат о Святой
Троице. Камнем преткновения для писателя стал и вопрос о свободе
человека. Он признал ее невозможной в системе православного вероучения.
Первое, что препятствует, по его мнению, свободе человека, — это Промысл
Божий. Он пишет: «Богословы сами завязали себе узел, которого нельзя
распутать. Всемогущий, благой Бог, Творец и Промыслитель о человеке, — и
несчастный, злой и свободный человек — два понятия, исключающие друг
друга». Если взглянуть поверхностно — писатель прав: если действует
свобода воли человека, то Промыслу места нет. И наоборот, если Промысл
доминирует, ему надо лишь подчиняться. Где же тогда свобода?

Бог
дает нам  право свободного выбора, а мы выбираем. Знаком нашего выбора
становится молитва. В молитве мы выражаем наше согласие на
соработничество с Богом в деле нашего спасения и показываем свою веру в
то, что все посылаемое Им есть благо для нас: «Да будет воля Твоя…»
Таким образом, молитва человека и участие его в Таинствах — есть знак
свободного приятия Благодати Божией, знак соработничества с Богом в
осуществлении Таинств. Здесь верующий человек как бы говорит: «Господи, я
знаю, что Ты можешь осуществить это по Своей воле независимо от меня,
но хочешь, чтобы я пожелал и принял действие Твоей воли, поэтому я прошу
— да будет воля Твоя». Если же человек не молится, не участвует в
Таинствах, то этим выражает свое нежелание Благодати. И Бог не совершает
Таинства против воли человека. Поэтому тут никаких противоречий нет.

Потребность
всеобщего блага у писателя неразрывно сопряжены в нем с деспотической
гордыней рассудка и гордыней добродетели вне Бога. Стремясь к единению в
любви, Толстой, вопреки своей воле и намерению, прокладывал идеей
«безблагодатной святости» путь большевизму, который увидел в писателе
своего союзника, назвав его «зеркалом русской революции». Эта
раздвоенность сознания «безбожной гармонии человечества» отозвалась в
глубине его бытия тягой к небытию. Уход в  «ничто» — вот, по сути,
толстовское понимание спасения. (Как и большевизм «ушел в ничто», в
небытие, отвергнув «живой, драгоценный и краеугольный камень», который
есть Сам Христос). «Уход» Толстого из Ясной Поляны, его метания в
последние дни жизни, конвульсивные попытки примириться с Церковью таят в
себе провиденциальный смысл. В них дан урок всему миру: отрицание
Воскресения неизбежно порождает жажду небытия.                                                                           

Профессор Чернышев В. М.

http://pravlife.org/content/fedor-dostoevskiy-i-lev-tolstoy-dva-vzglyada-na-istinu

Религия Достоевского Стивена Касседи, 2005

Судя по прошлому, есть естественный и мощный импульс характеризовать «религию» в произведениях Достоевского как набор верований (которые мы можем перечислить и описать), а затем приписать их все для автора, или для определения подмножества, которое мы можем приписать автору, или для утверждения, что автор отверг все перечисленные нами убеждения. во всяком случае, это всегда сводится к вопросу: «Во что на самом деле верил сам Достоевский?»

Вот тут и начинаются проблемы.Люди, задающие этот вопрос, не ожидают ответа вроде «Достоевский считал, что вся религия, по сути, является продуктом нашей склонности к созданию мифов» или «Достоевский считал, что религия выполняет социализирующую функцию в человеческой цивилизации». Они ожидают ответа типа «Достоевский был набожным христианином и верил в личное бессмертие» или наоборот: «Достоевский был закоренелым атеистом и почти ни во что не верил». Если они решат, что он был религиозным (в особенности христианином), а не атеистом, они ожидают дальнейших подробностей о том, во что, по его мнению, должны верить хорошие христиане и как им следует себя вести.Короче говоря, они ожидают некоего богословия и соответствующего руководства к жизни, которое представляет «то, во что верил Достоевский».

У этого подхода есть две проблемы. во-первых, даже если мы действительно хотим знать (и считаем, что это важно знать), во что верил Достоевский, когда дело касалось религии, мы быстро разочаруемся, обнаружив, что он «верил» в кучу разнообразных идей, которые, взятые как целые, пронизаны вопиющими противоречиями и несоответствиями. Читатели Достоевского, заявляющие, например, что их писатель поддерживал и продвигал своего рода националистическое русское православное христианство, говорят правду — легко найти отрывки, подтверждающие это утверждение, — но они упускают из виду отрывки, в которых он высмеивает . тип веры.Те, кто заявляет, что Достоевский был заклятым врагом социализма, рассматриваемого как противоположность «его» христианству, тоже говорят правду — легко найти отрывки, подтверждающие это утверждение , но они забывают об этом. . .

.

10 вещей, которые вы должны знать о Федоре Достоевском

Если вы когда-либо открывали книгу Федора Достоевского, вы, должно быть, понимали, что человек, стоящий за ней, был сложным и увлекательным. В его книгах есть уникальный русский способ открыть жизнь своих персонажей для изучения и изучения читателем, который выходит, зная немного больше о жизни. Теперь ситуация изменилась. Вот десять вещей, которые вам нужно знать о самом человеке.

Инструменты торговли © Unsplash / Pixabay

Свой первый роман он опубликовал в 25 лет.

Достоевский начал хорошо, потому что он происходил из дворянской семьи и, следовательно, получил естественное образование в юности. Однако он не учился на писателя; он поступил в военно-инженерный институт, хотя это его не устраивало. Он обратился к литературе еще до того, как оставил инженерную должность, сначала переведя французские произведения на русский язык. Однако в 1845 году, когда ему было 25 лет, он оставил переводчик и отправился на более зеленые пастбища — написал художественную литературу. Этот первый роман назывался Бедный народ , и его часто называют первым русским «социальным романом».

Он написал один из первых экзистенциалистских романов в 1864 году.

После того, как Сорен Кьеркегор написал тексты, которые легли в основу экзистенциальной философии, Достоевскому не потребовалось много времени, чтобы написать то, что многие считают первым экзистенциалистским романом. Записки из подполья . Основная идея философии состоит в том, что люди составляют основу философского мышления, и каждый человек несет ответственность за наполнять жизнь смыслом. Теперь мы все можем придумать несколько экзистенциалистских произведений, которые несут в себе голову — например, The Trial , The Stranger или Waiting for Godot , но Достоевский начал все это в 1864 году с Notes from Underground.

Сцена из Сибири © A_Werdan / Pixabay

Однажды он был приговорен к смертной казни.

В 1840-х годах Достоевский участвовал в литературном кружке, конечной целью которого была социальная реформа. Они читали запрещенные книги и обсуждали возможные социальные изменения — например, избавление от цензуры и крепостного права — в то время, когда эти идеи были особенно ужасающими для власть имущих, учитывая политическую атмосферу в Европе. Когда их поймали, их немедленно отправили в тюрьму строгого режима, а затем приговорили к смертной казни.Прямо перед намеченной казнью прибыл гонец с визитом от царя. Вместо того чтобы умереть, Достоевский был отправлен в Омск, Сибирь, на восемь лет каторжных работ.

Родители очень прививали ему любовь к литературе.

Как упоминалось ранее, родители Достоевского были богатыми, и образование детей было для них первоочередной задачей. У него была няня, которая начала читать ему старые саги и сказки, когда ему было всего три года, а затем его мать использовала Библию, чтобы научить его читать и писать в возрасте четырех лет.Его пожизненная преданность литературе выросла из того фонда, который родители дали ему в детстве, который охватывал не только великих русских, таких как Александр Пушкин, общепризнанного отца русской литературы, но и мировых литературных икон, таких как Сервантес, Гете, и Гомер.

У него была эпилепсия.

Хотя разум Федора Достоевского был в гораздо лучшем рабочем состоянии, чем у большинства других, его тело определенно не было. Его болезненное состояние сначала начало проявляться на фоне других, здоровых молодых людей в военном училище, а затем в 1839 году, когда ему было 18 лет, у него начались припадки.Во время ссылки в Сибирь судороги обострились, и, хотя по возвращении он должен был служить в армии, его быстро уволили из-за плохого здоровья. Ему, конечно, удалось вести полноценную жизнь, но к концу жизни его болезнь начала одолевать его, и ряд других осложнений заставил его умереть в возрасте 59 лет в 1881 году.

Он был огромным источником вдохновения для многих других писателей.

Подобно тому, как Достоевский стоял на плечах гигантов, произведения которых он читал в детстве, он в конечном итоге превратился в одного из гигантов, который продолжал вдохновлять и поддерживать множество других литературных светил.Франц Кафка назвал его «кровным родственником», и влияние Достоевского на его творчество очевидно. Мастера прозы, такие как Эрнест Хемингуэй и Джеймс Джойс, считают его одним из своих великих кумиров, а другие, такие как Ницше и даже Фрейд, ценили его больше за то, как он умел плавно вплетать глубокие и темные хитросплетения человеческой психологии в свои истории. .

Царь Александр II попросил его научить своих сыновей.

В последние годы жизни Достоевский приобрел широкую известность, а его работы были широко оценены как в России, так и в остальной Европе.Он часто бывал в Западной Европе, особенно в немецком городке Бад-Эмс, где лечился от болезни. Когда он вернулся в Россию из одной из этих поездок, царь Александр II позвал его, чтобы прочитать одно из своих будущих произведений, и когда он был доволен презентацией, он попросил его научить двух своих сыновей. Это, что неудивительно, стало для Достоевского окончательной сетевой связью и значительно увеличило количество известных и важных людей, которых он мог называть друзьями.

Он был почетным членом комитета International Litteraire et Artistique Internationale.

По мере того, как его здоровье ухудшалось, его слава продолжала расти. В 1879 году, в год, сильно запятнанный смертью его сына Алеши, он также получил множество высоких наград, в том числе был назначен в почетный комитет Association Litteraire et Artistique Internationale. Это поставило его в одну группу с Виктором Гюго, Львом Толстым, Ральфом Уолдо Эмерсоном, Генри Лонгфелло и Альфредом Теннисоном, среди прочих.Он был основан в прошлом году Виктором Гюго и существует до сих пор с основной целью защиты прав писателей и других художников.

У него было несколько дел.

Достоевский был дважды женат (второй раз после смерти первой жены в 1864 году), но это нисколько не ограничивало его романтических связей. Его первая любовная связь произошла еще до того, как он женился, с женщиной, в которой он не был уверен и которая затем отклонила его предложение руки и сердца. Его следующие два произошли, когда он был женат на своей первой жене; одна была комедийной актрисой, а другая — женщиной, которую он любил, несмотря на то, что он считал ее большим эгоизмом.Его дела закончились после того, как он познакомился со своей второй женой, Анной Григорьевной Сниткиной, которая работала стенографисткой над его романом Игрок . Она вышла за него замуж, когда ей был 21 год, и он умер, когда ей было 35. Она никогда не выйдет замуж за другого.

Русский православный собор © Bluesnap / Pixabay

Он был чрезвычайно увлечен православием.

Помимо психологии человека, Достоевский был озабочен религией, в частности, Русской Православной Церковью.Он рос глубоко православным, но затем его преданность стала менять свою форму, когда он вступил в контакт с элементами церкви, которые ему не нравились, такими как священники в его трудовом лагере в Сибири. Он сохранял постоянную преданность Христу как фигуре, даже если фактическая форма его системы убеждений явно изменилась. Хотя он исследует эту тему в многочисленных книгах, он никогда открыто не заявляет о своих фундаментальных убеждениях по этому поводу, тем самым оставляя ученых обсуждать их до сих пор.

.

Федор Достоевский | Биография, книги, философия и факты

Федор Достоевский , полностью Федор Михайлович Достоевский , Достоевский также пишется Достоевский , (родился 11 ноября [30 октября по старому стилю] 1821 года, Москва, Россия — умер 9 февраля [28 января по старому стилю], 1881, Санкт-Петербург), русский писатель и рассказчик, психологическое проникновение которого в самые темные уголки человеческого сердца вместе с его непревзойденными моментами озарения оказало огромное влияние на художественную литературу ХХ века.

Британская викторина

Викторина по романам и писателям

Кто написал роман, название которого впоследствии вошло в английский язык как отсылка к проблемной ситуации, единственное решение которой отрицается обстоятельством, присущим проблеме?

Достоевский обычно считается одним из лучших романистов, которые когда-либо жили.Его идеи глубоко сформировали литературный модернизм, экзистенциализм и различные школы психологии, теологии и литературной критики. Его работы часто называют пророческими, потому что он так точно предсказал, как поведут себя российские революционеры, если они придут к власти. В свое время он также был известен своей журналистской деятельностью.

Основные работы и их характеристика

Достоевский наиболее известен своей новеллой Записки из подполья и четырьмя длинными романами: Преступление и наказание , Идиот , Одержимые (также, точнее, Демоны и Дьяволы. ) и Братья Карамазовы .Каждое из этих произведений славится своей психологической глубиной, и действительно, Достоевский обычно считается одним из величайших психологов в истории литературы. Он специализировался на анализе патологических состояний ума, ведущих к безумию, убийству и самоубийству, а также на исследовании эмоций унижения, самоуничтожения, тиранического господства и убийственной ярости. Эти главные произведения также известны как великие «романы идей», в которых рассматриваются вечные и актуальные вопросы философии и политики.Психология и философия тесно связаны в образах Достоевского интеллектуалов, которые «чувствуют идеи» в глубине своей души. Наконец, эти романы открыли новые горизонты своими экспериментами в литературной форме.

Предпосылки и ранние годы жизни

Основные события жизни Достоевского — инсценировка казни, тюремное заключение в Сибири и эпилептические припадки — были настолько хорошо известны, что Достоевский даже помимо работы в свое время добился большой известности. Действительно, он часто использовал свою легенду, опираясь на очень драматические события своей жизни при создании своих величайших персонажей.Тем не менее, некоторые события в его жизни оставались туманными, а небрежные предположения, к сожалению, приобрели статус факта.

Получите эксклюзивный доступ к контенту из нашего первого издания 1768 с вашей подпиской.
Подпишитесь сегодня

В отличие от многих других русских писателей первой половины XIX века, Достоевский не был дворянином. Он часто подчеркивал разницу между своим собственным прошлым и Львом Толстым или Иваном Тургеневым и влияние этого различия на его творчество.Во-первых, Достоевский всегда нуждался в деньгах и торопил свои работы в публикации. Хотя он жаловался, что сочинение с опозданием мешало ему реализовать все свои литературные способности, не менее возможно, что его безумный стиль композиции придавал его романам энергию, которая осталась частью их привлекательности. Во-вторых, Достоевский часто отмечал, что, в отличие от писателей из знати, описывающих семейную жизнь своего класса, сформированную «красивыми формами» и устойчивыми традициями, он исследовал жизнь «случайных семей», «оскорбленных и униженных».”

Отец Достоевского, военный хирург на пенсии, работал врачом в Мариинской больнице для бедных в Москве, где занимался благотворительностью, а также вел частную практику. Хотя отец Достоевского был преданным родителем, он был суровым, подозрительным и непреклонным человеком. Напротив, его мать, культурная женщина из купеческой семьи, была доброй и снисходительной. Приверженность Достоевского религии к религии началась со старомодного благочестия его семьи, столь отличного от модного скептицизма дворянства.

В 1828 году отцу Достоевского удалось получить дворянский чин (реформы Петра I сделали возможным такое изменение статуса). Он купил имение в 1831 году, и юный Федор провел летние месяцы в деревне. До 1833 года Достоевский получил домашнее образование, а затем был отправлен в дневную школу, а затем в школу-интернат. Мать Достоевского умерла в 1837 году. Примерно через 40 лет после смерти Достоевского выяснилось, что его отец, внезапно умерший в 1839 году, мог быть убит собственными крепостными; однако этот рассказ сейчас рассматривается многими учеными как миф.В то время Достоевский учился в Военно-инженерной академии в Санкт-Петербурге, карьера военного инженера была сделана для него отцом.

Достоевский явно не годился для такого занятия. Он и его старший брат Михаил, который оставался его близким другом и стал его сотрудником в издательстве журналов, были очарованы литературой с юных лет. В детстве и в студенческие годы Достоевского тянуло к романтической и готической литературе, особенно к произведениям сэра Вальтера Скотта, Энн Рэдклифф, Николая Карамзина, Фридриха Шиллера и Александра Пушкина.Вскоре после получения ученой степени (1843 г.) и становления младшим лейтенантом Достоевский ушел в отставку, чтобы начать опасную карьеру писателя, живущего за счет пера.

.