Иван Глазунов — об отце: «Он не был сусальным человеком»

— Прошел этот скорбный год. Начнем с детства. Из чего для вас складывался образ отца… Есть же такая пословица — лицом к лицу лица не видать.

— Воспоминания мои уходят в какую-то неосознанную еще древность лет. Я больше помню, честно говоря, маму. Она была тем первым человеком, который со мной проводил больше времени. Помимо графики, театральных работ, она была хорошим реставратором. И вот мама сидела за большой иконной доской, олифа аж черная. И на черной доске — маленький компрессик. Она решила мне чудо продемонстрировать: снимает компрессик, а там — кусочек лика, глаз, золотой нимб среди этой черноты. Как окошко в другой мир. И мне теперь на всю жизнь дорог этот запах лаков, растворителей, олифы…

— А в какой момент проступает отец?

— Первое воспоминание довольно казусное. У отца была мастерская в башне. С винтовой чугунной лестницей. Это в доме Моссельпрома. Я полез на антресоль в этой башне и упал. А под антресолью стоял стол, сидели гости, там прием, что называется, шел круглые сутки — люди приходили, уходили… слышалась иностранная речь, появлялись то красивая дама в шубе, то вдруг батюшка в рясе (а тогда священники так просто не ходили, это большая редкость). И я благополучно грохнулся с трехметровой высоты в этой башне. Очнулся. А на стенах башни иконы висели в три яруса. И мне казалось, что я вижу себя со стороны — как я мимо этих икон пролетаю…

А жили мы бедно: у меня в маленькой детской только раскладушка стояла. И обои поклеены. И вот я лежу, надо мной все столпились. Родители низко-низко наклонились и радуются, что я жив остался.

— Потом с сестрой Верой начали взрослеть — понимать необычность отца…

— Мы видели, как родители буквально борются за выживание. За самореализацию. Параллельно со всеми этими гостями, с помощниками, которые клеили рамы… Всполохи из памяти: Илья Сергеевич всё время на часы показывает — завтра ему куда-то улетать. Мне мама рассказывала такую историю. Они поехали (когда их стали, наконец, выпускать вместе) на поезде в Париж. Так вот отец выходил из машины на вокзале в тот момент, когда поезд уже издавал шипение, перед тем, как тронуться. Он буквально прыгал на ходу в последний вагон, удивляя всех. Вообще у него была такая черта — удачного экспромта.

Вот как иллюстрация: он летом устраивал экскурсии для студентов Суриковского училища в Псков и Новгород. И вдруг к нему приходит староста курса и говорит: «Автобус сломался, не поедем никуда». Отец тут же выбегает на улицу, тут же почему-то мимо него проезжает пустой Икарус, отец два пальца в рот — свистит водителю. Тот останавливается. Отец — «Вот тебе премия, повези нас в Псков, в Новгород и обратно». А водитель и отвечает — «Я свободен, у меня поездка отменилась». За пять секунд всё решилось! Отец был уверен в себе, был уверен, что и в экспромте выйдет победителем.

Фото: Геннадий Черкасов

— Верил, что прав. Но не подавлял?

— Тем, что верил, он внушал страх и трепет. И окружению, и нам — детям. Ему слова поперек не скажешь. Возможно, было в этом что-то отдаляющее меня от него. Может, мама, скорее, была тем человеком, с которым я мог чем-то интимно поделиться. Ну, наверное, отца надо немножко бояться, пока сам ничего не соображаешь. Отцу и некогда было проводить со мной много времени. Это мама провожала в кружки, мама встречала. Родители оставляли меня дома среди икон вместе с реставраторами…

— Да, Илья Сергеевич собирал иконы. Но в этом не было собирательского азарта?

— Нет-нет, он не был коллекционером в привычном значении. Эти иконы создавали ему атмосферу. Он так и говорил — «Мне не важно, это 15 век или 16, или еще какой». Тогда ведь как? Можно было поехать в какой-нибудь Боровск и зайти в церковь, которую могли через несколько дней взорвать. А из икон сделать костер. Или распилить для растопки каких-нибудь ГорБань (городских бань). Это же было повсеместно. Современная молодежь это как сказку воспримет. И можно было зайти в пустой, полуразрушенный храм, где стоит иконостас, где матом уже исписаны стены, дать бутылку сторожу, — Илья Сергеевич показывал их часто, этих сторожей: «Бутылку дай и забирай! Завтра все равно сожГем это все». И он с мамой, пешком без машины, тащил эти иконы, какую-то веревку привязывали, чтобы вдвоем как носилки нести…

— Причем, это могли быть обычные — в плане исторической значимости — иконы…

— Да, они могли не иметь коммерческой ценности. Ну ему было важно — кто с этих икон на него смотрит. Поэтому к нему вся Москва ходила за этой атмосферой. Эту глазуновскую башню многие вспоминают… Отец питался этим, ему не хватало этого воздуха в обычной жизни. Страшно любил книги покупать и покупал по три дубля одной и той же…

— Зачем же?

— А вот потому что обложка ему нравилась. Купил книжку по искусству, а через месяц снова ее купил. Редкость была невероятная. Ему, может, казалось, что больше не будет никогда такой возможности… Ну вот. А потом меня стали брать на открытия его разных выставок. Это в моих глазах добавляло ему пьедестала. Помню эти очереди вокруг Манежа. С мамой выхожу из такси, наряженный в косовороточку, мы ныряем в огромную толпу людей, нас куда-то ведут… Ажиотаж небывалый. Безотчетно помню, как он автографы раздает, и мне казалось, что он до утра будет их раздавать: море людей! А люди-то любили его выставки, потому что не было в Москве ничего такого, что могло бы стать альтернативой… зрители кидались на эту русскую духоподъемность как жаждущие воды в пустыне.

«Очень любил на «Мерседесе» погонять»

— Стояли очереди на полупридавленного Тарковского, на полупридавленного Шнитке. В изобразительном искусстве тоже были разные направления — от соцреализма до андеграундных квартирных выставок. Но покорить массового зрителя смог только Глазунов.

— Он мог, помимо прочего, заполнить собой огромный выставочный зал. Я не умаляю заслуг других художников, но выставки его не для того были, чтобы представить достижения в живописи. Скорее, это было умозрительное слово в красках. Выраженное на чем угодно — на холсте, на фанере.

— Давал то, в чем люди на тот момент очень нуждались.

— Конечно. Скажем, натюрморты он никогда не писал. Не занимался живописью как таковой. Ему надо было высказаться. Объявить свою гражданскую позицию большому количеству людей. Это его дар, его специфика. И люди это запомнили. И ему было непросто, мир был довольно агрессивен к нему — сколько стычек, сколько зависти и нелюбви со стороны других художников.

Фото: Михаил Ковалев

— Ну, это, простите, само собой…

— Но это ему только бодрости придавало. Вообще он человек все-таки странный был. Его нельзя представить таким сусальным, как это делают многие наши патриоты, видя в нем сусальную икону от искусства 1980-90 годов. Не был он сусальным никогда. Он, одним из первых в Москве, гонял на «Мерседесе», всегда с сигаретами «Мальборо». Или, например, никогда ни с кем не мог ехать в лифте. Про лифт мне часто говорил, если видел, что кто-то заходит: «Давай на следующем». В то же время легко мог выйти на стадион и что-то пламенное сказать тысячам людей. Такие вот штрихи к портрету. Или, например, никогда ничего не пил. Я спиртное имею ввиду…

— Трудно даже поверить — художник…

— Никогда и нисколько. Хотя, казалось бы, да: художник. Но совершенно другой какой-то человеческий типаж. Рассказывал, что на День победы в 1945 году раздавали выпить «какой-то бурды» (как он выразился), он выпил и ему не понравилось страшно. Так что к алкоголю относился равнодушно. И не отличал — пьяный перед ним или трезвый. К нему вваливались совсем пьяные друзья, а у него особенного опыта не было, он не понимал, насколько все плохо с ними. При этом много курил, поджигая одну сигарету от другой. В машине, и дома, и везде у нас висела дымовая завеса. Дети наблюдают всё. Потом это складывается в образ.

— Один из первых «Мерседесов» в Москве приписывают Высоцкому…

— Их несколько было, не знаю — у кого первее. Отец любил это всё. У него был лоск такой иностранный. Поездки, Италия, короли, портреты разных деятелей. За это его не любили патриотические круги того времени; они считали — Глазунов буржуазный, он не наш. Более либеральные круги отца все равно приписывали к патриотам, потому что он успешный. А успешность отпугивает, очень не нравится. Но Илья Сергеевич был таким отдельно стоящим от всех этих кругов. И, по-моему, это даже ему нравилось — что он не подписан ни с кем и ни на что.

— Что интересно: иногда кажется, что художник головой, умом просчитывает — а чем я смогу выделяться. Глазунов не просчитывал… когда эта цельность в нем — вот р-р-раз, и проскочила?

— Совсем ранние его работы, еще институтские — они такого хорошего советского реалистического плана. Но тогда, надо понимать, учили не то что лучше, но общий уровень был выше. Мы смотрим этих студентов 1950-х годов, — да сейчас так на дипломе не каждый сделает, как тогда на втором-третьем курсе работали. Он учился в привычном русле того времени, но у него уже была своя идея. Которая шла вразрез с устремлениями однокурсников. Для него живопись была способом мощного высказывания. А другие увлекались живописью ради живописи…

— Но это тоже неплохо…

— Я не говорю, что это плохо. Это тоже служение. Тоже. А у него была идея уйти от привычного образа художника в берете, сидящего на чердаке. И с алкоголем. У него в картинах всегда острые решения. Крупно глаза и кусочек пейзажа. Это его такой ход. Не каждый на это пойдет. Ему надо было поразить зрителя. Пробить железобетон. Вот, кстати, в 1955-м он женился на моей маме. А она — не только театральный художник, но и художник-график. И я скажу, что от нее на него было сильное влияние. Мамочки уже тридцать лет как нет, разбираю ее папки с эскизами… всю свою творческую самость она посвятила ему, мужу. И я только сейчас пытаюсь осознать, как они вдвоем шли на какие-то поиски. Потому что у мамы очень похожий на раннего Глазунова стиль и язык, хотя это ее стиль и язык, свой, с которым она пришла в его жизнь.

— Он тяжело перенес уход жены…

— Мама, сама из семьи Бенуа, давала «витамин семейного духа», и отец этим питался. Всегда говорил про мать — «Нина — это единственная женщина, с которой я хотел иметь детей». И когда она ушла, для него это был страшный удар. Накануне у него должна была открыться очередная выставка. И я как в тумане осознаю — как это всё мы тогда совместно пережили. Мне кажется, что-то надломилось в нем после ее ухода. Не просто так — вот пережил, и продолжал нестись куда-то дальше. Нет. Что-то с ним произошло. Какой-то необратимый надлом. И он в себе его нес до конца. Жизнь продолжалась — люди, выставки, поездки. И мы были включены в нее уже не просто как наблюдатели, но помощники. Проявлялась какая-то чуткость к нам. Даже при всей его вспыльчивости. Ведь говорил он то, что думал. Даже когда был не очень прав. Но не всегда надо было с ним спорить, что-то доказывать.

— А был вспыльчив, да?

— Когда ты очень напряжен внешне, то в доме, в семье срываешь на близких эту напряженность. Было это в нем. Но греха нет об этом сказать. Накал был огромный. Я вообще не знаю, как он все это тянул. В быту был простым. Не окружал себя помощниками, секретарями. Были водители, но они, в итоге, превращались не в водителей, а в людей, с которыми можно что-то разделить, быть пооткровеннее. Вокруг него не было начальственного лоска… чужд он был этому.

«Душой надо тратиться!»

— Особый момент — появление масштабных полотен: та же «Мистерия XX века»…

— …которая чуть не повлекла за собой высылку из СССР. Это рубежная вещь. Был Глазунов ДО этой картины, а после нее пошла новая творческая линия. Тогда у многих вызвал транс Сталин в кровавом гробу, с отцом многие по телефону не хотели разговаривать по нескольку лет. Царь простреленный. Столыпин. Эта «Мистерия» долго стояла у нас в Калашном, в его мастерской и вызывала у людей шок. Отец себя изобразил отраженным в зеркале. А под зеркалом лежал сбитый откуда-то двуглавый орел. И я маме шепнул: «Хорошо, что орел рядом с папой упал, вот он его сейчас на место поставит». Родителям так понравилось мое высказывание, что потом меня заставили прилюдно где-то повторить, а я внутреннее «заперся», мне казалось, что это что-то такое очень интимное, нельзя произносить вслух по сто раз.

Нина Виноградова-Бенуа и Илья Глазунов с детьми — Иваном и Верой. фото: Mario Carrieri

— Для любого творческого человека характерны «американские горки» — то подъем, то депрессия…

— Вообще он был очень ранимый. На людях — да, агрессивный, стоящий в стойке. В борцовской. Я его даже побаивался в детстве. Здоровье у него было сильное. Столько тянул в жизни, мало спал, презирал тему еды. Говорил — «Хорошо бы пилюля была как у космонавтов, съел — и достаточно». Не любил сидеть в ресторанах, выбирать по меню. Не его вообще. Может, психология блокадного человека. Не любил, когда выкидывают несъеденное. Но не увлекался никакими «салатами с крабами», этого не существовало для него. Хотя не стал бы в поезде или в самолете есть. Но по большому счету, ему это было безразлично. Он горел идеями в душе. Как найти язык, чтобы высказаться.

А работы было — выше крыши. И когда стали появляться эти огромные картины, одна за другой, возникла необходимость иметь помощников. И я рад, что стал одним из них. Вообще, когда мы вместе работали над чем-то, это было чрезвычайно трудно, но результативно. Он умел из человека выдавить, заставить выложиться. И приводил слова Серова, которому студент сказал на пленэре — «Я вот час сижу, а у меня не получается». А Серов ему гаркнул в ухо — «Душой надо тратиться!».

— У Ильи Сергеевича получилось в жизни — «не писать в стол», не быть запрещенным…

— Понимаете, когда один раз народ прорвался, стало понятно, что его уже и не закроешь. Отец умел разговаривать с властями, найти подход. Была житейская опытность. Он умел и в этой непрошибаемой номенклатуре найти что-то человеческое. Он же светский человек, знал, какое слово кому сказать, а какое не надо говорить. Но это была не пронырливость в ее прямом смысле, а способ выживания того времени, чтобы не запретили самореализацию — сказать то, что ты должен и хочешь. Не знаю, возможно ли это кому-то повторить… И с ним считались. Вот почему церковь на Воробьевых горах у площадки не закрывалась в советское время? Потому что там иностранцы все время были. Видели, что «в стране не все так страшно, что не всех попов посадили и расстреляли». И, видимо, для советской номенклатуры он выполнял такую же роль, был полезен: «Вот видите, иностранцы, мы не закрываем Глазунова, показываем». Хотя цензура работала очень жестко. Но кто как сумел с нею бороться… в отце была психологическая одаренность, а не хитрость. Отца воспринимали как феномен — народ идет и идет, а народ просто так не разгонишь, не запретишь, не те годы были уже. И из черных «Волг» на эти кольца вокруг Манежа смотрели с удивлением: столько лет пытались научить народ чему-то другому, а они идут на князя Игоря.

— Творческому человеку часто надо остаться наедине, чтобы накопить в себе. Ему не надо?

— Его не раздражали многочисленные люди вокруг. Мне кажется, он от них даже заряжался. Отец не любил быть один. Даже в мастерской писал в присутствии кого-то. Рука сама писала, потому что не приступал к написанию, пока картины не увидит в целом. И делал все быстро. Четко знал, что хотел. Какие-то и мне попутно задания давал. У него есть картина «Христос воинствующий». Она вертикальная. Ему не хватило холста, и мне дано было указание: за ночь надо нарастить подрамник и дошить холст, чтобы было больше низа, чтобы ноги опустить фигуре Спасителя. И вот девять вечера, я сижу, думаю, как все это сделать… и за ночь сделал в немалом стрессе. А он утром увидел и обрадовался как ребенок — «Ой, Ванечка, смотри-ка, прекрасно всё!». Любил такие задания-встряски. Он всегда был в стойке. Ему важно было достучаться до всех…

— И таким остался до последнего часа.

— В свой последний день жизни он сидел в больнице на койке. Рядом с ним сидели внучки — Оля, Глаша. Они его держали за руки. Федя, внук включил ему айпед, запись его любимой Марии Каллас. И он как ребенок — «Ой, что это такое?», указывая на айпед. И вдруг пошла запись его любимой арии, а отец смотрит в окно — день был ненастный, кренились деревья, небо черное, вырвался солнца луч на секунду. И отец сказал — «Вот она, Россия. Красиво». Ему трудно говорить было. И это не позерство же. В последние часы из него искренне вырывалось это чувство — любил Россию. Через свою транскрипцию. Под Марию Каллас. А потом он заснул и не проснулся. Буквально через час после Марии Каллас. Дал наказ всем, не только мне, но и своим ученикам — бороться за Академию, за ее суть, за будущих художников…

5 картин Ивана Глазунова, про каждую из которых он рассказал особую историю

Иван Глазунов – заслуженный художник России, ректор Российской академии живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова (РАЖВиЗ), любитель Русского Севера, отец четверых детей. К юбилею мастера мы публикуем 5 картин Ивана Ильича, за каждой из которых стоят удивительные воспоминания художника.

1. Призраки. 2008 г.

Призраки. 2008 г.     

Архангельская и Вологодская области – наш прекрасный Русский Север, который постепенно становится «медвежьим углом». Уже ушло то поколение, которое помнило жизнь до революции, а люди помоложе оставляют эти места. Это наша национальная трагедия.

Страшно, когда ты идешь по деревне, в которой еще 100 лет назад ключом била жизнь – были ярмарки, проходили торговые пути, жили сотни и тысячи людей – а теперь все закончилось. Например, теперь уже бывшая деревня Керга на Пинеге, которая когда-то была древнерусским центром этих мест. Сейчас она брошена, а многие дома разобраны и увезены в другие деревни.

В этой работе я стремился передать то ощущение, которое возникает, когда ты идешь по пустой деревне, в окружении изб в пропорциях Парфенона, с окнами как выбитые зубы. Когда оказываешься в таких местах, кажется, что ты идешь по родному пепелищу русской крестьянской культуры.

Мне представляется, что люди, которые там жили и строили эти дома, они наблюдают за тобой из выбитых окон. Ты что-то ищешь, хочешь найти ответы на какие-то вопросы, но ничего уже нет, все заросло бурьяном выше человеческого роста.

2. Семейный портрет. 2003 г.

Семейный портрет. 2003 г.     

«Семейный портрет» писался, когда у меня были только две дочери – Оля и Глаша. Мы тогда наконец переехали в свой дом и создали ту атмосферу для семейной и художественной жизни, которую мне всегда хотелось.

Оля и Глаша тогда стали заниматься в ансамбле «Веретенце», куда я их отдал, потому что всегда благоговел перед фольклором и настоящей народной традицией песни, которая все советское время была под спудом. Мои дочери стали сразу приносить домой удивительные фольклорные созвучия, стали петь, и я понял, что это будет для них любовью надолго.

Это не постановочный портрет, а кадр из моей жизни. Мне представился такой момент – дети слушают музыку, а сзади на диване немного уставшая мама, моя жена Юлия, которая смотрит на них даже с неким удивлением. В этой композиции, их естественном расположении я увидел интересную формально-неформальную задачу для живописи.

Детей очень трудно писать, они совершенно не могут понять, зачем нужно замереть и стоять на месте, но все же, отвлекая их разными способами, я смог заставить их позировать.

С этой работой связан забавный эпизод – когда у меня была персональная выставка в Венеции под самое закрытие в зал вошел человек, который изъявил желание непременно купить картину. Я объяснил ему, что она не для продажи, и предложил ему взамен написать его семью. Однако незнакомец, который оказался англичанином, заявил, что хотя у него семья и трое детей, изображенная на картине семья ему нравится больше. На случай если я вдруг передумаю, он предложил мне посмотреть его венецианский дворец, где он планировал повесить мою работу. Было приятно, но разумеется, я оставил эту картину у нас в семье как память о тех годах.

3. Середина лета. 2010 г.

Середина лета. 2010 г.     

Моя жена Юлия позировала мне для главной героини этой картины. Поскольку у нее совершенно русская внешность, я часто использую ее лицо не только для ее непосредственных портретов, но и как героиню различных работ. Наверное, такой подход традиционен для художников.

Это была интересная поездка на Северную Двину вглубь Архангельской области. Мы провели тот день без каких-то определенных задач, просто хотелось напитаться этим замечательным местом. В округе был заброшенный деревянный храм, озеро, стройные северные деревни с двухэтажными огромными домами. Летом там было чуть больше народа, чем обычно – кто-то приехал на покос, кто-то просто к родственникам, люди купались в реке, ходили на озеро.

«Середина лета» для меня как середина лет, середина жизни. На заднем плане картины избы, кто-то косит, идет согбенная фигурка с косой – это напомнило мне и жизнь и смерть в буквальных символических фигурах. Короткое, но жаркое северное лето. Женщина стоит и ищет видимо своего мужа, от которого остался один мотоцикл в траве. Мальчик смотрит за птицами, пока мама кого-то высматривает. Я видел такие сцены, но это собирательный образ моего ощущения от того года. Мне хочется сохранить для себя те впечатления от жары, комаров, северных женщин с красивыми обветренными лицами.

4. Роспись Храма Вознесения Господня («Малого Вознесения») на Большой Никитской улице. 2013 г.

Роспись Храма Вознесения Господня («Малого Вознесения») на Большой Никитской улице. 2013 г.     

Роспись «Малого Вознесения» – особая страница в моей жизни. Это была моя первая работа в храме как стенописца. «Малое Вознесение» – храм с очень богатой историей, его строил царь Федор Иоаннович на свое венчание, и изначально он имел два шатра. Затем при Елизавете Петровне он перестраивался. Рядом была слобода, где жили устюжане и у них был крохотный домовой храмик Прокопия и Иоанна Устюжских, единственный в Москве. В XVIII веке храмы соединили. Рядом стоял дворец Нарышкиных, дом Малюты Скуратова – словом, жила русская знать, многие люди, оставившие след в российской истории.

Мне хотелось вернуть облик этому храму, который в советское время был роддомом, металлоремонтной мастерской, управлением Главмосстроя. Чтобы церковь выглядела так, как если бы она никогда не закрывалась. Для этого был выбран стиль XVII века, эпохи расцвета самостоятельного русского церковного творчества. Я собрал огромный архив сюжетов и приемов старых мастеров в Ярославле, Ростове Великом, Костроме, и мне хотелось расписать храм в таком ключе.

Но, как говорится, ты делаешь храм, а храм делает тебя, поэтому в храме «Малого Вознесения» состоялась и моя внутренняя учеба. Это то место, которое все время со мной и в котором я все время. Мы до сих пор доделываем убранство и пытаемся вернуть церкви образ старомосковского намоленного места, которое находится прямо напротив Московской Консерватории. К счастью, следов поругания в храме уже не осталось.

5. Портрет Ильи Сергеевича Глазунова

Портрет Ильи Сергеевича Глазунова     

Илья Сергеевич писал автопортреты – осталось много работ разных лет, масса фотографий, но пока он был жив, я должен был его написать. Как сыну мне хотелось сделать не официально-парадный, а более интимный портрет. Это оказалось очень сложной задачей – при всем желании Ильи Сергеевича, чтобы был портрет от меня, его невозможно было заставить позировать.

Во-первых, он не мог долго сидеть на одном месте. Во вторых, пока я работал, он начинал сам в голове писать картину за меня и со всем своим жаром начинал делиться своими идеями относительно портрета. Тем не менее, несколько сеансов он все-таки сидел.

Мне хотелось изобразить его таким, как я запомнил его в своей юности в знаменитой квартире в Калашном переулке, где стоял огромный круглый стол. Там всегда был полон дом гостей, не прекращая звонил телефон, сидели люди, которые хотели что-то ему сказать. В это время он начинал писать свою книгу «Россия распятая», параллельно отсматривал то, что привозил из «Букиниста» или из Петербурга.

За спиной у него знаменитый камин и любимые ампирные часы. Лето, очень жарко, на Илье Сергеевиче белая рубашка. Мне стоило больших трудов заставить его снять пиджак. Он всегда был одет очень чопорно, поскольку был человеком старого мира. В его эпоху быть в галстуке и пиджаке считалось проявлением уважения и внутренней культуры. Это времена великого итальянского кино – немного другая цивилизация, не та в которой мы сейчас живем.

Мне же хотелось запечатлеть его без официоза – в рубашке, освещенного дневным светом, в руках всегдашняя сигарета, которая иногда даже поджигала ему челку. И конечно пристальный взгляд, который был его особенностью. По этому взгляду его узнают на портрете и вспоминают его. Мне радостно, что многие люди запомнили Илью Сергеевича близко к моему образу, значит где-то я попал в правильное настроение.

Художник Иван Глазунов: «Мы в состоянии вернуть Европе их же школу»

Итак, в рамках международного культурного проекта «Русские сезоны» холсты выпускников Академии сначала выставлялись в мемориальном комплексе Витториано в Риме, а теперь переехали в Геную — в галерею Satura (там выставка продлится до 9 июня) и… то ли еще будет!

Любопытно как картины на траках переезжают из города в город: иные из них такого размера, что приходится разбирать, вынимать из рамы, наматывать холст на специальный немаленький такой барабан для транспортировки. Старинная вечная формула HAEC EST CIVITAS MEA («Это мой мир») стала как нельзя более точным названием выставки, о чем нам и рассказал Иван Глазунов.

— Иван Ильич, правильно ли я понимаю, что нынешнее турне по Италии — это первый после кончины Ильи Глазунова масштабный показ ваших дипломников?

— Это действительно так. Два месяца мы выставлялись в комплексе Витториано в центре Рима — это место по значимости сродни нашей Красной площади. Мы привезли туда лучшие дипломные картины за 30 лет — большие работы на темы русской истории, портреты современников, пейзажи. Впервые вообще в Витториано прошла русская выставка. И впервые туда выехала Академия. Вот такую акцию мы решили сделать в память об Илье Сергеевиче, поскольку именно с Италии началась его международная художественная жизнь… Мы даже сфотографировались на том самом месте, где Глазунов сам фотографировался в 1960-е годы. Но, конечно, улица уже изменилась.

А вот сейчас мы переехали в галерею Satura в Геную. Вы не представляете, сколь силён интерес к России, к нашей культурной миссии. Потому что когда-то Россия взяла академическую школу от Европы, сохраняла ее 300 лет с большой любовью и чаянием о будущем. А вот для Европы ее же традиция уже стала удивительной…

— Они подались в иную реальность…

— В Европе все академические школы рухнули за это время. У них модерн постепенно всё вытеснил. У них arte figurativo (так они называют то, что противоположно абстракции) почти что нет, а если и есть, то на не очень серьезном уровне. А в России — вольно или невольно — сохранились, по счастью, незыблемые позиции реалистической школы. Причем, мы молодых художников показываем, это не выставка какого-то антиквариата, какого-то архаизма. Это живопись молодых, что вызывает невероятный интерес и уважение. И в этом наша миссия — представить на родине Всех Искусств нашу сегодняшнюю позицию: картины-то наши о вечном, о добром, о главном. Выражение действительности через высокую реалистическую живопись.

— И люди, вы говорите, живо интересуются работами?

— В Риме нам исписали четыре книги отзывов, мы не успевали их менять. Народ реагирует очень положительно. И тут не только итальянцы — в Риме множество туристов со всего мира. Так что наше послание, судя по отзывам, доходит. Люди понимают, о чем речь. Пишут нам на английском, итальянском, японском, китайском, немецком… Мне кажется, что люди в Европе соскучились по такой живописи, соскучились даже просто по современным картинам в раме. Им понятно, что мы несем, и им этого очень не хватает. Потому что большинство музеев и галерей здесь (впрочем, как и в Москве) увлечены contemporary art, но незыблемая и вечная классика вызывает все равно огромный интерес. И то, что изображено на холстах, трогает людей. Наша главная задача — не удивить, а тронуть душу. И, мне кажется, у нас это получается. Вся профессура Академии здесь, все были заняты подготовкой к выставке…

— А сколько всего работ?

Карев С.Д. «Кирилло-Белозёрский монастырь»

— Всего — 35, но среди них есть очень большие картины, четырехметровые. За все годы собрали, хотя есть выпускники и прошлого, и позапрошлого года. Такой вот калейдоскоп. Но, естественно, отбирали то, что выполнено на достойном уровне. Проходных работ здесь нет. И важно, что у нас каждый год появляется кто-то новый, кому есть что сказать. Таланты не кончаются. Выставка называется «Это мой мipъ» — по-русски и по-латыни. Это старое латинское выражение, которое употреблялось в живописи эпохи Возрождения. Часто на рамах писали как девиз. Как причастность к европейской и христианской цивилизации. И эту сопричастность единой культуре, единым корням нам очень важно подчеркнуть.

— После Рима и Генуи вы еще куда-то поедете с картинами?

— Пока этот вопрос решается. Возможно, продлим тур. Картины перевозятся на фурах. Самые большие работы мы вынуждены разбирать и наматывать на бобины диаметром в 1 метр. Затем они грузятся в фуру и перевозятся. К тому же, не в каждый зал можно внести работу размером 3×4 метра. Так что, выставка — дело серьезное. Раскрою секрет — мы вообще сейчас хотим создать в Академии международный факультет, чтобы к нам приезжали студенты из Европы. Интерес очень велик. Но эта идея пока в работе.

— Идея отличная: не имея возможности получить столь классное образование по реалистическому рисунку в Европе, они получат его в России.

— Вот именно: мы в состоянии вернуть им — их же европейскую школу, которая сейчас в полном упадке. И для них это хорошо, и для нас — идти к Европе с дружелюбным настроем.

— Продолжим разговор об Академии — какие сейчас перед вами, как перед руководителем, стоят первостепенные задачи?

— Во-первых, нам надо сохранить то, что уже наработано за тридцать лет. Но и, конечно, надо развиваться: должна быть такая «перезагрузка», некое обновление. И по факультетам, и с детьми надо работать — открывать при Академии детскую художественную школу, чтобы готовить для себя абитуриентов, да и просто чтобы дети занимались «для общего развития» в нашем ключе. Работаем над международными связями — пропагандируем русское искусство. А так — сохраняем традиции, очень дорожим нашим педагогическим составом, здоровая консервативность тоже необходима. Но, повторяю, все равно будем обновляться, стремиться к новым видам деятельности. Развивать миссионерскую, просветительскую функции.

— Выставочный зал при Академии пока не достроен?

— К сожалению, вышла заминка в связи с болезнью и уходом из жизни Ильи Сергеевича, случился перебой в строительстве, который надо срочно ликвидировать, и галерею строить. Но там есть свои технические трудности. В любом случае, это у нас на повестке дня, стройка будет продолжаться, и галерея при Академии должна стать центром притяжения — и для нас, и для наших единомышленников.

Алдошин М.В. «Балерина Вика Осипова.» 2004г.

Если говорить о новациях — мы активно идем в соцсети, в интернет, там вся наша деятельность отражена. Обновили сайт Академии. Также очень важна для нас выставочная деятельность, которая подзатухла в последний год по понятным причинам. И в России будем выставляться, и по миру. Художник не должен писать в стол. Он обязательно должен видеть свои работы на выставке. Из ближайших — будет Кострома, которая не менее важна, чем Генуя. Много к нам предложений приходит… у нас есть для этого все ресурсы, в том числе, материальные. А главное, всё время появляются в недрах Академии новые художники с очень интересными работами. Неважно — остаются ли они потом работать у нас или идут куда-то в мир, — это всё равно наш круг художественных интересов.

Еще искусствоведы у нас должны начать писать, — в наше время это очень важно.

— Чтобы они не были отделены от ремесла…

— Конечно. Они такие же участники общего процесса как и художники. Поэтому будут полнее погружаться в профессию. Даже если они несильных способностей к рисунку, то всё равно должны понимать технологию. Да и просто тексты на русском языке должны правильно писать: к сожалению, глядя на нынешнее состояние абитуриентов, мы понимаем, что им необходимо больше занятий по русскому языку и литературе, люди просто плохо писали вступительные сочинения. Так что надо вводить дополнительные уроки и дисциплины вплоть до сценической речи. Искусствовед должен хорошо говорить, хорошо писать, хорошо ориентироваться в живописи, а не просто заниматься переписыванием текстов из других книг.

— Ой, да они приучаются передирать рефераты из интернета, это беда…

— Это беда. Надо учить людей думать. И мы победим эту ситуацию, потому что нам нужны интеллектуально развитые личности. И художников это тоже, кстати, касается.

— Знаете, вот у музыковедов, музыкальных критиков это часто бывает — в них засел на всю жизнь комплекс, что они сами не музыканты, и они с какой-то ненавистью подходят к классической музыке, будто участвуют в корриде…

— Вот поэтому и будем своих искусствоведов учить живописи. Мало того: откроем певческое отделение в Академии. С нами сотрудничает ансамбль «Сирин», который научит всех желающих студентов петь. И записалась туда масса людей. Когда человек поет, он раскрывается. Все комплексы исчезают…

Так что планов много. Как выставка завершится, вернемся в Москву, 10 июня у нас — День открытых дверей, мы его совместим с вечером памяти Ильи Сергеевича, а заодно и представим все наши достижения последнего года.

Сын Глазунова открыл монумент, посвященный памяти художника и его супруги

+
A

Памятник поставили на Новодевичьем кладбище в Москве

Солнечный и светлый день выпал на торжественное открытие памятного монумента, посвященного знаменитому художнику Ильи Глазунову и его супруге, музе и сподвижнице Нине Виноградовой-Бенуа. Такая же прекрасная погода стояла год назад, когда останки Нины Александровны перенесли с Кунцевского кладбища на Новодевичье, поближе к мужу. Понадобилось время, чтобы создать скульптурную композицию, которая отразила бы дух этих знаковых фигур, при этом не была бы слишком официальной. Автором монумента выступил сын Ильи Сергеевича Иван Глазунов, который после отца возглавил Академию живописи, ваяния и зодчества.

Новодевичье кладбище – не только самое легендарное место захоронения известных людей в Москве, это историческое место, где есть свои законы. Например, в отличие от других кладбищ здесь все памятники двусторонние, то есть их можно рассматривать с любой точки. Поэтому во время подготовки эскизов нужно было учесть специфику места и соседство с другими скульптурами.

– После смерти Ильи Сергеевича мы сразу начали думать, как сделать достойный монумент, ведь Новодевичье кладбище – место официальное, здесь похоронены известные люди. Рядом с отцом находятся могилы его современников, которые жили и работали в то время, это Олег Табаков или Станислав Говорухин, например, – рассказывает «МК» Иван Глазунов. – Нам хотелось сохранить дух места, при этом сделать так, чтобы монумент не был слишком официальным. Хотелось создать семейное надгробие, чтобы отразить связь родителей и их убеждения. Ведь мама была не только женой художника, она была его другом, музой и сподвижницей. Без нее не было бы ее, и наоборот.

Фото: Ратушина Дарья.

Центральным в надгробной композиции стал крест, выполненный в древнерусском стиле. Такое художественное решение определили взгляды Ильи Сергеевича и его близких – он был очень верующим человеком и многие его работы связаны с православием. Подножие креста, возвышающегося над могилами на 3,5 метра, украсила мозаика. На ней изображен пейзаж, который художник множество раз повторял, – это вид на церковь Спаса на Нередице, расположенной близ Великого Новгорода. Этот храм не раз писала и Нина Виноградова-Бенуа. Иван Глазунов добавил к известному пейзажу важную деталь – маленькую фигуру, уходящую в даль. «Мотив этого пейзажа, к которому много раз возвращался отец, родился еще в 1960-х. Они писали его тогда вместе», – говорит Иван Ильич.

  По бокам от креста расположились две стелы, напоминающие небольшие часовенки. Одна из них посвящена Илье Глазунову, вторая – Нине Виноградовой-Бенуа. Стелы увенчаны барельефами с портретами художников. Супруги смотрят друг на друга  и в то же время на крест. Получилась цельная композиция, которая передает идеи и взгляды супругов, при этом создает уютное пространство, где близкие, друзья и ценители могут побыть наедине с легендарным художником и его музой.

На торжественном открытие собрались близкие, друзья, ученики и почетатели таланта Ильи Сергеевича. Среди них — глава столичного Департамента культуры Александр Кибовский, главный редактор газеты «Московский комсомолец» Павел Гусев, а также представители знаменитых художественных династий  — Павел Павлинов и Екатерина Лансере.

Фото: Ратушина Дарья.

Как рассказал «МК» Иван Глазунов, этот монумент – не памятник, а именно семейное надгробие. Сын Ильи Сергеевича сейчас работает над памятником, который семья надеется поставить близ знаменитой мастерской художника в Калашном переулке, где он написал свои самые известные работы и где выросли его дети.

Глазунов Илья Сергеевич » Перуница

Родился 10 июня 1930 года в Ленинграде. Отец — Глазунов Сергей Федорович, историк. Мать — Глазунова Ольга Константиновна. Супруга — Виноградова-Бенуа Нина Александровна (…-1986). Сын — Глазунов Иван Ильич, художник. Дочь — Вера Ильинична.

Илья Глазунов — художник, вокруг имени которого вот уже несколько десятилетий не стихают споры. Восторгам публики сопутствует острая критика, несмотря ни на что, интерес к творчеству этого незаурядного человека не ослабевает.

«Художником меня сделал Ленинград, — говорит он, — с его громадами стройных домов, его Дворцовая площадь, его Нева, мосты, ветер… Эрмитаж — мерцание будто бы свечей, отраженное в паркете, темные прорывы картин в золоченых рамах… Сколько помню себя — рисовал. Первое мое впечатление в сознательной жизни — кусок синего неба с ослепительно белой пеной облаков, дорога, тонущая в поле ромашек, и таинственный лес вдали. С этого мига словно кто-то включил меня, сказав: «Живи!»

Величайшим потрясением отозвалась в душе художника ленинградская блокада, осталась в памяти неотступным кошмаром, когда он, потеряв почти всех родных, умерших у него на глазах, чудом остался жив. 12-летнего мальчика вывезли из осажденного города через Ладогу, по Дороге жизни, под фашистскими бомбами…

Память о войне всегда живет в душе художника. Уже будучи взрослым человеком, студентом Ленинградского художественного института имени И.Е. Репина, он выразил свои впечатления военных лет в картине «Дороги войны», полной истинного драматизма и правды жизни. Глазунов предложил ее в качестве дипломной работы. Академическое начальство единодушно отвергло картину, назвав ее антисоветской, искажающей правду и смысл Великой Отечественной войны советского народа: «Война характерна победой, а вы смакуете отступление советских войск — такого еще не было в советском искусстве».

Картину несколько лет не выставляли. На знаменитой пятидневной выставке, которая проходила в Манеже в 1964 году, он все-таки осмелился ее показать. Однако выставка была закрыта, а картина передана в Дом офицеров, где была уничтожена. В середине 1980-х годов художник написал повторение уничтоженной картины. Она находится теперь в художественном музее Алма-Аты.

…Выехав из Ленинграда, маленький Илья оказался в старинной деревеньке Гребло, затерянной в дремучих новгородских лесах. Вместе с деревенскими сверстниками копал картошку на поле, работал на гумне, пас колхозное стадо. Эти годы оставили глубокий след в сознании будущего художника, им он во многом обязан пониманием русского характера, ощущением поэтики русского пейзажа.

Война еще не кончилась, когда Иля Глазунов вернулся в родной Ленинград. Он поступил в среднюю художественную школу, ставшую впоследствии Институтом имени И.Е. Репина Академии художеств СССР, где занимался в мастерской Народного художника СССР профессора Б.В. Иогансона. То был период поисков своего пути в искусстве, своего понимания реализма — как выражения внутреннего мира человека, передаваемого через правду объективного мира. Следуя методу русской национальной школы, Глазунов уже на раннем этапе своего творчества много внимания уделял подготовительной работе, этюдам, пластическому решению композиции.

Под высокими сводами академического коридора — бывшей Императорской Академии художеств — 25-летний студент Илья Глазунов встретил женщину своей судьбы, которая стала его супругой, — Нину Александровну Виноградову-Бенуа. Происходила она из известной всем любителям искусства семьи Бенуа. Ее дядя, Н.А. Бенуа, 30 лет был главным художником театра «Ла Скала», другой родственник — всемирно известный режиссер и актер Питер Устинов. Его мать — родная сестра бабушки Нины Александровны — была дочерью архитектора и ректора Императорской Академии художеств Леонтия Бенуа, родного брата Александра Бенуа.

Нина. Портрет жены художника. 1955.
Первая выставка 26-летнего ленинградского студента Ильи Глазунова состоялась в начале февраля 1957 года в Центральном Доме работников искусств в Москве. Невиданный громоподобный успех, отозвавшийся волной публикаций в мировой прессе, возвещавшей о мощном ударе по социалистическому реализму, нанесенном молодым художником, поставил это событие в разряд исторических явлений. Основанием для проведения выставки послужило получение Глазуновым Гран-при на Всемирной выставке молодежи и студентов в Праге за созданный им образ заключенного в тюрьму писателя Юлиуса Фучика. Молодой художник решил эту тему смело и неожиданно. Он показал колодец тюремного двора, куда заключенных вывели на прогулку, и они уныло бредут по кругу, глядя в землю. И только один, чем-то напоминающий своими чертами самого молодого художника, осмелился поднять высоко голову и смотреть на красоту тающих в небе облаков и кружащихся в вечернем закате птиц. Эта картина, столь необычная и драматическая, потрясла не только международное жюри в Праге, но и советскую публику.

Обращение художника к образу автора «Репортажа с петлей на шее» было поддержано официальной идеологией в традиционном интернационалистском звучании, и это, вероятно, давало основание предполагать развитие творчества молодого художника в перспективе. Но то, что увидели потрясенные зрители на его выставке, входило в полное противоречие с советскими идеологическими установками. Художник представил 80 графических и живописных работ. В их создании выразилось творческое кредо художника-реалиста, понимающего реализм по Достоевскому — «в высшем смысле этого слова». «Нет ничего фантастичнее реальности» или, как говорил один из любимых художников Глазунова — М.А. Врубель, «только реализм родит глубину и всесторонность». Поток зрителей, желавших попасть на выставку, нарастал с каждым часом, а в день ее обсуждения властями была вызвана для укрощения страстей милиция, что впоследствии стало атрибутом и других выставок Глазунова. Официальная критика на первых порах пребывала в шоковом состоянии, затем по поводу творчества молодого художника разгорелась жестокая полемика, разделившая публику на два непримиримых лагеря.

И сегодня имя Ильи Глазунова — своего рода лакмусовая бумажка, которая сразу выявляет мировоззрение человека. Не случайно один из великих писателей современности недвусмысленно сказал: «Тот, кто против Глазунова, тот против России. И наоборот». Зрители и авторы публикаций, приветствовавшие появление дерзкого таланта, отмечали его глубоко национальный характер, говорили о правде жизни и поэтическом видении, об открытии новых и свежести трактовки таких вечных тем, как любовь, об особой чуткости к темам трагического звучания и необыкновенной для молодого художника глубине проникновения в мир Достоевского. Другие в его творчестве усматривали увлеченность западными веяниями, упадничество и пессимизм. Именно в таком духе велось обсуждение выставки в высших партийных инстанциях, которого удостоился дотоле неизвестный студент. После закрытия выставки идеологические баталии вокруг нее не закончились, что в немалой степени осложняло всю дальнейшую судьбу Глазунова.

Ф.М. ДОСТОЕВСКИЙ. БЕЛАЯ НОЧЬ
Большинство исследователей да и сам художник выделяют четыре основных цикла в его творчестве.

Жизнь современника, поэзия будней большого города — тема его лирического «Городского цикла», в который входят такие картины, как «Ленинградская весна», «Город», «Последний автобус», «Ушла» и другие. Для города Глазунова характерно особое психологическое настроение, передающее состояние духа художника. Порой Глазунов выражает настроение своего лирического героя, показывая город, увиденный его глазами.


Последний автобус

«Гордиться славой своих предков не только можно, но и должно, не уважать оной — есть постыдное равнодушие» — эти слова Александра Сергеевича Пушкина стали девизом Глазунова в работе над циклом «История России». «История России — это дерзания и войны, пожары и смуты, мятежи и казни, победы и свершения, — говорит художник. — Были минуты унижения, но пробивал час, и Россия возрождалась из пепла еще краше, сильнее и удивительнее. История России — красное пламя Революции и вера в будущее. Но нет будущего без прошлого. Верю в будущее человечества, верю, что оно несет новое одухотворенное искусство, равное вершинам прошлого и, может быть, более высокое…» Более 20 лет посвятил художник циклу «История России» и продолжает его. «Олег с Игорем», «Князь Игорь», «Два князя», «Русский Икар», «Проводы войска», «Канун» (Дмитрий Донской и Сергий Радонежский в канун Куликовской битвы), «Андрей Рублев», «Русская красавица», «Мистерия XX века», «Вечная Россия» и многие другие полотна воспевают трудную и героическую судьбу Древней Руси.
Важный этап творчества художника — иллюстрация литературных произведений. Если цикл «Город» сравнивают с лирическими стихами, то о цикле иллюстраций пишут, что в нем Россия предстает во всей своей социальной многогранности, многоплановости. Иллюстрации к произведениям Мельникова-Печерского, Никитина, Некрасова, Лескова, Островского, Лермонтова, Блока, Куприна… Из прочтения всего писателя, из его книг Глазунов стремится воссоздать зримый образ Родины — такой, каким он выкристаллизовался в душе писателя. И то, что удается в итоге Глазунову, далеко не всегда «иллюстрация» в прямом смысле этого слова: это и живописное дополнение к тексту писателя, и самостоятельное произведение. Цикл подобных произведений составляет своеобразную живописную энциклопедию русской жизни былых времен. Имя художника Глазунова иногда связывают с именем Ф.М. Достоевского; цикл иллюстраций, выполненный к его произведениям, в зримой форме передает мысли-образы писателя. Достоевский научил Глазунова «искать человека в человеке», в повседневной действительности ощущать великий ход времен с его извечной яростной схваткой добра и зла, «где поле битвы — сердце человека».
Незнакомка.

СНЕГУРОЧКА

В ПОЛЕ (ДАРЬЯ)


Четвертый цикл работ Глазунова составляют портреты современников. «Пишу молча, — рассказывает Илья Сергеевич. — Мне необходимо почувствовать внутреннюю музыку души того человека, портрет которого я пишу. Идеальная обстановка — если при этом звучит классическая музыка: она создает настроение. Каждый портрет — экзамен для меня, я не имею права писать его безразлично. Каждый человек — Вселенная, каждый необычайно интересен: и строитель, и космонавт, и знаменитая киноактриса, и вьетнамская ополченка, и шахтер, и студент, работающий на БАМе… Нарисовать человека вовсе не означает нарисовать комплимент ему, нет, только сказать правду! И он должен быть похож, иначе это не портрет. Портрет — документ человеческого духа, реальная форма гуманизма».

Со многих портретов, выполненных Глазуновым, глядят красноречивые, волнующие, проникающие в душу зрителя глаза. Для художника характерны углубленный психологизм, умение распознать внутренний мир изображаемой личности, выразить ее духовную жизнь.

Наташа
Портрет жены художника
Особо интересен портрет жены Глазунова — «Нина». Художница из знаменитой династии художников Бенуа, Нина стала спутницей, другом, помощником Глазунова. Их дети, Ваня и Вера, тоже сделались прототипами персонажей многих картин Глазунова.

Ильей Сергеевичем написаны портреты рабочих и колхозников, писателей и государственных деятелей, людей науки и искусства: Сальвадор Альенде, Урхо Кекконен, Федерико Феллини, Давид Альфаро Сикейрос, Джина Лоллобриджида, Марио дель Монако, Доменико Модуньо, Иннокентий Смоктуновский, космонавт Виталий Севастьянов, Сергей Смирнов… Многое написано с места событий. Будь то Чили, Вьетнам, Франция, Италия или Россия (строительство Байкало-Амурской магистрали, города и села России).

Однажды на Волге, в деревенской избе, художник увидел икону, оклад которой был расшит речным жемчугом и стеклярусом. Их созвучие было «как замерзшее окно, как спелое ржаное поле — вся гамма красоты и неповторимая форма выражения». И возникла идея: писать на инкрустированной доске с использованием жемчуга. Подобный коллаж («Иван Грозный», «Борис Годунов», «Царевич» и другие) усиливает психологию образа, воскрешает обаяние творчества древних русских художников.

При широте взгляда, при всем разнообразии тем и изобразительных средств, высоком мастерстве живописца, своеобразии рисунка и колорита, манеры и почерка главное в творчестве Ильи Глазунова — цельность восприятия мира, его философский, идейный порыв, одухотворенность. Его работы освещены отблеском огня, который горит в душе, направляя течение мыслей. Все это составляет смысл жизни художника.

Творческая биография мастера неразрывно связана с театром. Еще в студенческие годы он был страстно увлечен музыкой, искусством выдающихся певцов и музыкантов, даже хотел было стать театральным художником. Этот импульс дал плоды в зрелую пору, когда вместе с супругой, тонким знатоком русского костюма, он создал потрясающее оформление к постановкам опер «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» Н. Римского-Корсакова в Большом театре, «Князь Игорь» А. Бородина и «Пиковая дама» П. Чайковского в Берлинской опере, к балету «Маскарад» А. Хачатуряна в Одесском оперном театре…

Здесь им были продолжены традиции великих русских художников — таких, как В. Васнецов, А. Бенуа, К. Коровин, А. Головин и других, заложивших на рубеже ХIХ-ХХ веков основные принципы современного театрально-декорационного искусства. Постановки с декорациями, созданными по эскизам И.С. Глазунова, воскрешающими дух знаменитых «Русских сезонов» в Париже, имели огромный успех. Театральные критики с восторгом отзывались о «поющей живописи» Глазунова, шедшего, как всегда, и против нынешних модернистских течений, захлестнувших театральную сцену, и против казенного натурализма.

Для многих русских художников, особенно прошедших школу Петербургской Императорской академии художеств, неизменным оставался интерес к архитектуре. Не мог быть чуждым ему и Илья Глазунов, выросший в атмосфере дворцовых ансамблей родного Питера. Первым его архитектурным проектом стал конкурсный проект музея народного искусства в Палехе, выполненный совместно с молодым архитектором Поликарповым в традициях «новорусского стиля», раздавленного в годы революции натиском авангарда. Этот проект, резко отличавшийся от других, попался на глаза и приглянулся тогдашнему министру иностранных дел А.А. Громыко. Вскоре Глазунов был приглашен в Мадрид, где тогда строилось новое здание советского посольства. Но за ним оставили только работу над интерьерами. В холле и залах здания, построенного по канонам «корбюзьевского» мышления, неожиданно открылся величественный державный дух русского зодчества, который исходил от столь любимого художником Петербурга и лучших творений отечественной архитектуры! Мэр Мадрида Терно Гальван говорил, что эти интерьеры станут украшением испанской столицы. А испанские журналисты писали, что «не надо даже ездить в Россию, все известно из работ Глазунова».

Особой вехой в Глазунов Глазунова была битва за спасение исторической Москвы — вернее, того, что от нее осталось к началу 1970-х годов. Известно, что особенно сильный ущерб был нанесен городу в 1930-е годы при реализации Генерального плана его реконструкции, взлелеянного Лазарем Кагановичем. Святыню России, воспетую во множестве произведений, приводившую в трепет иностранцев своей красотой, Каганович объявил «невообразимым хаосом, созданным будто пьяным мастеровым», подлежащим уничтожению ради постройки «нового коммунистического города». Последующие перепланировки и перестройки довели Москву до того состояния, что она была вычеркнута из международного реестра исторических городов.

Илья Сергеевич с единомышленниками создал огромный альбом, показывающий былую Москву, несравненный образец мирового градостроительного искусства, и отражающий невосполнимые утраты, нанесенные столице, которой грозило превращение в безликий населенный пункт. Этот фундаментальный труд стал веским аргументом в руках Глазунова, неустанно бомбардировавшего высшие органы власти. Вместе с известным композитором Вячеславом Овчинниковым ему удалось собрать подписи самых выдающихся деятелей науки и культуры под письмом в Политбюро ЦК КПСС. Генплан был выставлен на обозрение в Манеже и раскритикован возмущенной общественностью. После чего он был «зарублен», имена его авторов сняты с представления на Ленинскую премию, а при ГлавАПУ Москвы был создан общественный совет, без санкции которого разрушения исторической застройки не могли допускаться.

Илья Сергеевич продолжает принимать деятельное участие в возрождении былого великолепия Старой Москвы. Среди его работ последних лет — непосредственное участие в реставрации и реконструкции зданий Московского Кремля, в том числе Большого Кремлевского Дворца.

Вечная Россия
Великие творцы, независимо от своей творческой профессии, всегда ощущали непреодолимую тягу к исповедальному слову. Суть этого влечения прекрасно определил Иван Ильин: «Они призваны не только творить, но и преподавать; не только созидать творения, но и подслушать свое творчество и рассказать о нем другим творящим людям… Мало самому гореть — надо других научить горению».

Не мог миновать этой стези и Илья Глазунов. В 1965-1966 годах в нескольких номерах журнала «Молодая гвардия» была напечатана его книга «Дорога к тебе» — лирическая исповедь о пути к познанию России, ее богатейшей истории и великой культуры, выделяющейся среди культур других народов своей православной духовностью. В те годы, когда само понятие «русское национальное сознание» было изъято из лексикона, эта книга воспринималась как гимн историческому бытию России, ее национальному величию.

Мысли и предчувствия, описанные в книге, Илья Глазунов упорно развивал затем и в творчестве, и в своих устных и печатных выступлениях.

В начале 1960-х годов И.С. Глазунов создал патриотический клуб «Родина», к деятельности которого были привлечены многие авторитетные люди страны. Клуб стал одним из первых питомников национального самосознания. Увы, через некоторое время он был ликвидирован. Организация Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, давшего легальную и стабильную возможность вести борьбу за национальные святыни, — тоже во многом заслуга Глазунова.

Рынок нашей демократии
Илья Глазунов возглавляет мастерскую портрета в Институте имени Сурикова. По инициативе И.С. Глазунова в столице России в 1987 году создано уникальное учреждение — Российская академия живописи, ваяния и зодчества, в которой ведется обучение по специальностям: «живопись», «скульптура», «реставрация и технология живописи», «архитектура», «история и теория изобразительного искусства». «Считаю, что миссия педагога-художника — воспитать личность, которая понимает свое время и владеет всем арсеналом высокого реализма школ прошлого, скажем, Ренессанса, лучших русских мастеров».

Илья Глазунов и поныне остается одним из самых востребованных русских художников. Его выставки с триумфом проходят по столицам и крупнейшим городам планеты — от Мадрида до Токио, доносят душу и жизнь России до мировой цивилизации.

По результатам общественного опроса, проведенного ВЦИОМом в 1999 году накануне своего 70-летия И.С. Глазунова, он назван «самым выдающимся художником ХХ века». Его имя присвоено одной из малых планет, а ЮНЕСКО удостоило его своей высшей награды — золотой медали за выдающийся вклад в мировую культуру. Король Лаоса, в молодости хорошо знавший Шаляпина, наградил Глазунова орденом Вишну, Индира Ганди вручила премию имени Д. Неру, португальский принц Браганца — орден Святого Михаила. Две старейшие испанские Королевские академии художеств — в Мадриде и Барселоне — избрали Глазунова своим почетным членом.

И.С. Глазунов — Народный художник СССР (1980), лауреат Государственной премии РФ (1997) за реставрацию Московского Кремля, Заслуженный деятель искусств РСФСР (1973), действительный член Российской академии художеств (2000), профессор, бессрочный ректор Российской академии живописи, ваяния и зодчества, действительный член Академии менеджмента в образовании и культуре (1997).

«Из всего многотрудного, необъятного мира Илья Глазунов взял и сделал главным объектом изображения Родину, родной народ, его историю и его духовный мир… Он мастер самобытного творческого почерка, художник острый, с ярким напряженным колоритом. Его картины одухотворены и никого не оставляют равнодушными… Искусство Ильи Глазунова доносит до нас живую правду истории вечной России, духовную красоту и силу народных характеров» — так писал о Народном художнике СССР Илье Глазунове писатель Владимир Солоухин.
Живет и работает в Москве.

В архиве ~200 работ художника

Народная культура — ключ к пониманию самих себя

Иван Глазунов продолжает дело своего знаменитого отца Ильи Глазунова, занимается сохранением традиционной школы, воспитывает новых русских живописцев, полагая, что наше искусство и Европе сегодня необходимо, ведь под давлением Модерна там уже разучились рисовать. Художник расписывает храмы, как это делали древнерусские живописцы — артелью, — увлечённо пишет женские портреты в подлинных народных костюмах, привезённых им с Русского Севера, и называет этот жанр своей любимой темой в искусстве.

Накануне юбилея Царьград поговорил с художником о том, какие идеи заложены в русском женском костюме, для чего необходимо сохранить всё, что умели наши предки, и как европейцы относятся к «не современному» русскому искусству.

ЦарьградПрежде всего хочется узнать, что сейчас в вашей жизни происходит? В каких экспедициях побывали, какие храмы расписали?

Иван Глазунов: 1 октября меня поздравили с тем, что я первый год официально начинаю работать ректором Академии. Меня назначили в прошлом году, но не в самом начале учебного года. Академия, конечно, занимает у меня первое место по количеству потраченного времени и сил, поскольку это очень сложный механизм, инструмент, который очень просто распылить, потерять. А чтобы его потом восполнить, нужны годы.

Фото из личного архива Ивана Глазунова

Но, конечно, нельзя даже и представить, что ты будешь заниматься только администрированием и полностью отойдёшь от личного творчества. Этого я не могу себе позволить, поэтому занимался и живописью, и храмом Троицы на Воробьёвых горах. Половину храма уже сделали. Это тоже не даёт расслабиться и поддерживает творческий тонус.

У меня довольно много разных замыслов, которые подпитываются поездками, новыми впечатлениями. Допустим, от кафедрального собора Мцхеты в Грузии мне хочется выразить свои впечатления, от этого удивительного храмового пространства. Будем работать над этим. Народные костюмы и образ женщин в этих костюмах — эту тему я тоже по-прежнему продолжаю. Тем более что появляются новые предметы, костюмы.

Ц.: Хотелось бы узнать, какие идеи заложены в русском костюме. Все мы помним из истории, что русские дворяне, тот же Александр Блок со своей молодой женой в Тараканово надевали народные костюмы, гуляли по полям. Что в национальном костюме заложено?

И.Г.: Во-первых, русский костюм уже в XIX веке стал уделом простонародья. К сожалению, он вышел из употребления других слоёв русского общества. Это связано и с указами Петра Первого, и с другими причинами. Потом был всплеск патриотизма после войны 1812 года. И во время войны даже в дворянские салоны в Москве, в Петербурге вдруг стали приходить светские дамы, одетые в национальные костюмы. А до этого 100 лет мода была совершенно европейской. Потом, при Николае Первом, русское снова стало популярным. Но это был уже некий а-ля рус, стиль немножко переработанного русского национального костюма.

А традиционный русский костюм до XVIII века был свойственен всем сословиям русских людей. Все, кто жил на территории Российской империи, Московского царства, ходили в национальных костюмах. Даже в повседневной одежде царя — те же традиции, что были и в крестьянском костюме. В быту все ходили приблизительно одинаково. Это был стиль, продиктованный самой жизнью России. Потом это всё разделилось, потому что купечество, которое порвало со старообрядчеством, одевалось уже по-европейски.

Каким-то чудом русский национальный костюм дожил до начала XX века и во времена Блока, Бунина, Кустодиева вдохновлял и поэтов, и художников, и писателей своим первозданным видом. Потому что идея в нём действительно есть. Наверное, она соответствует древности — не просто славянского народа, а древности мировой цивилизации, каких-то первых зачатков цивилизации. Он практичен с точки зрения оседлого населения. Оседлому народу в русском костюме удобнее, потому что он приспособлен для жизни на своей земле.

Фото из личного архива Ивана Глазунова

В нём есть масса обрядовых функций, которые, конечно, в христианскую эпоху уже были подзабыты. Были наручи, похожие на те, что сейчас надевает священник. Они должны были защитить рукав. Разные подвески к головным уборам у женщин закрывали и уши, и затылок, и какие-то места, куда может разная нечисть проникнуть. Это были верования древних славян, но они вполне ужились в христианскую эпоху. Потому что вид это имело довольно благочестивый и очень красивый. Традиции продолжались и напитывались новыми смыслами. Церковь никогда не боролась с народным костюмом, эта борьба появилась уже в поздние, «просвещённые» времена. А в советское время от народного костюма остались рожки да ножки, его пропагандировали лишь на уровне того, что разрешено в колхозной самодеятельности.

Ц.: Попса такая народная, да?

И.Г.: Да. Так же и с песней поступили, со всеми народными обрядовыми песнями. То, что было «три притопа на балалайке» — было оставлено, а что-то глубокое, подспудное, духовное — запрещено. И духовные стихи, и протяжные песни забылись совершенно. А вот частушки озорные в советское время не противоречили пролетарской культуре, подразумевалось, что крестьянин — это пролетарий села. А духовные вещи подзабылись, были вычеркнуты. Но, слава Богу, рвением и усердием разных людей, кто это пытался сохранить, кто вообще интересовался фольклором и обрядовыми традициями, всё это сохранилось. И сейчас мы помним об этом и знаем.

Когда ты одеваешь современную женщину в народный костюм, она совершенно по-другому себя чувствует и преподносит. Был северный народный костюм, там меньше домотканных вещей и больше шелков, парчи, покупных тканей, которые остались по памяти от средневековой, даже византийской, может быть, одежды. А южная Россия — это домотканная одежда, вышивки, которые кодируют разные сельскохозяйственные и земледельческие смыслы: там и дожди, и круглогодичные вращения солнца. Русский костюм богат именно этим.

Но есть в нём какая-то неразгаданность, невероятность. Например, на женщине он выражает именно некую сущность женского бытия. В нём есть народная целомудренная эротичность. Но эротичность — в смысле выражения женской сущности. В этих формах есть благородство: женщина — это женщина, мужчина — это мужчина. В древности женщину одевали так, что она очень достойно и красиво себя несла. Её костюм одновременно и подчёркивал, и скрывал формы.

Фото из личного архива Ивана Глазунова

За что любят русскую культуру? За сказки, песни, дух древности, который в ней есть. Всё это есть в русском костюме.

Ц.А в современном глобальном мире уже скоро сложно будет понять, в какой ты стране находишься: отели одинаковые, еда одинаковая, одежда — тем более, даже уже мужчина и женщина мало отличаются… Когда-нибудь это надоест уже художникам, дизайнерам, архитекторам?

И.Г.: Я читал статью 1903 года художника Ивана Билибина. У него очень грустно начинается статья — словами, что с народным творчеством покончено. Уже всё прошло. Он призывает художников коллекционировать и собирать последние народные произведения. Потому что народ потом проснётся, скинет с себя городскую навязанную эстетику и скажет: верните нам наши орнаменты! И художник тогда вернёт. Именно художник должен быть хранителем традиции.

Я не вижу пока сильного потенциала в этих идеях, потому что не все об этом сегодня просят художника. Но тем не менее многие русские люди на выставках смотрят картины на эту тему, сами старинные предметы, и в них просыпается что-то. Русский костюм этим очень притягателен. Даже если человек не помнит свой народный костюм, никто уже в косоворотках не ходит, но когда их кто-то  надевает, то совсем по-другому себя чувствует. Причём это касается не только русских людей. Я знаю многих европейцев, которые приходят в восторг от соприкосновения с русским фольклором.

Ц.: Кстати, а как реагируют на выставки ваших работ европейцы, прочая западная публика?

И.Г.: Была недавно выставка в Париже, в Русском культурном центре. Моя жена Юлия тогда сделала фильм на тему русского Севера как настроенческое дополнение к живописи: картинам на тему деревни, закатов, белых ночей. Полотна занимали целый зал, были точечно подсвечены, а фильм проецировался на экран. И вот посередине этого зала на коленях стоял француз. Его спросили смотрители, почему он так стоит. Он говорит: я понял теперь, где рай.

То есть сущность-то народная прекрасна что во Франции, что в Италии.

Иван Глазунов с женой. Фото из личного архива

Всё народное имеет очень много общего и может действительно объединить людей чувством вековечных потерянных смыслов. Это все чувствуют без всяких объяснений, аннотаций, этнографических привязок. Чувствуют, что это свидетельство старого, праведного и животворного мира, где люди жили с другим отношением к жизни, лучше чувствовали окружающий мир, природу, небо. Лучше чувствовали отношения, не двусмысленные и не лгущие самим себе и окружающим. Меньше было потребительства, а было так: что ты вырастил, то и съел, пришёл враг — ты должен защититься, родился ребёнок — ты должен его беречь. Простые старые смыслы в русской культуре заложены так, что вещи говорят сами за себя. Поэтому люди чувствуют это. И много кто это любит, ценит и болеет за сохранение старины. 

Художник Иван Ильич Глазунов | Картины

художник Иван Глазунов картины – 01

Распни его

Галерея работ известного российского художника, действительного члена РАХ, Заслуженного художника России.

Художник Иван Ильич Глазунов родился в 1969 году в Москве, в семье известных художников Ильи Сергеевича Глазунова и Нины Александровны Виноградовой-Бенуа. Учился в МГАХИ имени В.И. Сурикова.

О званиях и наградах, которые удостоился художник — вы (при желании) можете прочитать о этом в Википедии.Их действительно много и я не буду приводить этот перечень. По той просто причине, что хочу привлечь внимание, в большей мере, к картинам Ивана Глазунова.

Я постараюсь собрать работы художника по тематике, чтобы было не в разнобой, и не было резкого перехода с темы на тему. Сложная мне задача. Сложная потому, что пейзаж, при внимательном «прочтении», уже не совсем и пейзаж…

Стоит среди Пинежского леса Обетный крест. Это пейзаж с крестом? Или это Обетный крест на фоне лесной опушки? Тут уже, как мне кажется, каждый сам для себя ответ найдет.

Впрочем, давайте смотреть.

Картины художника Ивана Ильича Глазунова

художник Иван Глазунов картины – 02

Васильевские врата в Александрове

художник Иван Глазунов картины – 03

Врата Успенского собора Ростова Великого

художник Иван Глазунов картины – 04

Прокопий Устюжский молитвой отводит тучу каменную от города Устюга

художник Иван Глазунов картины – 05

Великая княгиня Евдокия в подтверждение своей благочестивой жизни открывает свое изможденное

художник Иван Глазунов картины – 06

Призраки

художник Иван Глазунов картины – 07

Песнь Алконоста

художник Иван Глазунов картины – 08

В Каргопольском костюме

художник Иван Глазунов картины – 09

В Нижегородском костюме

художник Иван Глазунов картины – 10

В Олонецком костюме

художник Иван Глазунов картины – 11

Надевшая черный платок

художник Иван Глазунов картины – 12

Этюд

художник Иван Глазунов картины – 13

Девушка в народном костюме

художник Иван Глазунов картины – 14

Девушка в народном костюме

художник Иван Глазунов картины – 15

Семья художника

художник Иван Глазунов картины – 16

Середина лета

художник Иван Глазунов картины – 17

Олечка

художник Иван Глазунов картины – 18

Полдень.Русская провинция

художник Иван Глазунов картины – 19

Пинежский лес. Обетный крест

художник Иван Глазунов картины – 20

Первый снег на Двине

художник Иван Глазунов картины – 21

Сумерки на Уфтюге

художник Иван Глазунов картины – 22

Берега

художник Иван Глазунов картины – 23

Окрестности Великого Устюга

художник Иван Глазунов картины – 24

Сольвычегодск. Жара

художник Иван Глазунов картины – 25

Кирилло — Белозерский монастырь (этюд)

художник Иван Глазунов картины – 26

Окно в усадьбе Архангельское

художник Иван Глазунов картины – 27

Этюд

.

Глазунов Иван Ильич — Ректор РАЖВиЗ Глазунова

«Распни его!»

Серия живописных работ на тему Русского севера (портреты, пейзажи, исторические картины, этюды)

«Пермогорский берег Двины»

«Семейный портрет»

«Пинежский лес. Обетный крест »

Серия женских портретов в русских костюмах

Серия «Древние врата»

«Великая княгиня Евдокия в подтверждение своей благочестивой жизни открывает перед сыновьями свое изможденное постом тело»

«Зеркало»

«Песнь Сирина»

«Песнь Алконоста»

«Середина лета»

«Портрет царя Михаила Федоровича Романова»

портреты, пейзажи

Стенопись и убранство церквей, иконы:

Художественный руководитель росписей храма Успения Пресвятой Богородицы.Екатеринбург, Верхняя Пышма.

Участие в росписи храма Юлии Анкирской. Московская область, Солнечногорск, с. Лопотово.

Автор проекта иконостаса Смоленского скита Валаамского монастыря.

Работа над иконостасом и иконами в монастыре Святых Царственных Страстотерпцев (в урочище Ганина Яма). Храм в честь иконы Божьей Матери «Державная». Урал.

Художественный руководитель росписей церкви св. Александра Невского, построенной попечительством А. А.Козицына («УГМК»). Екатеринбург, Верхняя Пышма.

Автор и исполнитель внутреннего убранства и росписей храма «Малое Вознесение» в Москве.

Автор эскизов росписей Александро-Невского собора (Краснодар), разрушенного в 1932 году и восстановленного в наше время.

Работа над интерьерами:

Убранство интерьеров Большого Кремлёвского дворца: пишет восемнадцать портретов царей-воителей для аванзала, эскизы интерьеров, мебели, лепнины, зеркал, люстр и стенных панелей, декоративные барельефы «Слава русского оружия».

Главный художник интерьеров воссозданное в Коломенском деревянного дворца Алексея Михайловича: работа над эскизами и художественное руководство над воссозданием интерьеров дворца.

Автор воссозданных интерьеров парадного входа и вестибюля в здании Министерства культуры РФ в Малом Гнездниковском переулке (бывшая московская усадьба постройки XVIII-XIX вв.).

Интерьер частного жилого пространства.

Художественные монографии:

Иван Глазунов.Новые имена русского реализма. — М .: Изобразительное искусство, 1995.

.

Мастера живописи. Иван Глазунов. — М .: Белый город, 2007.

.

Иван Глазунов. La Russia dalla contemporaneita alla tradizione. — М .: Северный паломник, 2008.

.

.