Содержание

О монашестве

архимандрит Лазарь

 

За последние несколько лет многое изменилось в нашей религиозной жизни: началось бурное оживление христианства, открываются и украшаются пустовавшие доселе древние храмы, строятся новые, отстраиваются и заселяются монастыри, многие – особенно молодые люди – начинают ходить в Церковь, принимают святое крещение, молятся, исповедуются, причащаются, благоговейно лобызают христианские святыни. Епископы, священники, монахи стали почитаться в народе: их уважают, готовы помогать им восстанавливать разрушенное неверием. Каковы истоки этого движения, глубоки ли, долго ли продлится этот оживленный интерес к христианству – мы пока не знаем. Пути Господни неисповедимы! На многое из происходящего теперь в жизни нашей Церкви можно, кажется, смотреть с надеждой. Много должны мы радоваться за каждого человека, обратившегося от греховной жизни к христианству, пришедшего в Церковь. Ведь тогда только человек и начинает жить вполне, жизнь его начинает иметь смысл, когда он вступит в Церковь Христову. Радует оживление монастырской жизни, желание многих молодых людей жить в монастырях, глубже и серьезнее вникать в тонкости духовной жизни. Слово «монастырь» стало очень модно среди молодежи, появляется много желающих принять монашество. Но здесь – как ни похвальна такая их ревность, такое воодушевление – здесь необходима великая осторожность! Для тех, кто живет теперь в обителях или только думает отправиться туда, у кого зародилось или только складывается намерение стать на иноческий путь, полезны будут следующие предостережения и размышления.

Всякая душа, когда обратится и вкусит сладости христианской жизни, сразу узнает в ней нечто себе близкое и родное – ведь каждая душа по природе своей христианка. Потому каждый человек, даже самый грешный, самый ожесточенный, может обратиться через покаяние и найти в Церкви Христовой свой родной дом. Но не так в монашестве: монастырь не для всех оказывается родным домом и не все желанны для монастыря. Чтобы естественно и гармонично вжиться в семью монахов, необходимо иметь некоторое таинственное внутреннее родство с этим племенем, подобно тому, как необходимо иметь музыкальный слух, чтобы созвучно влиться в поющий хор голосов. Монашество – великая тайна Божия, и далеко не все могут распознать его сущность. Оттого среди самых церковных и благо-настроенных христиан и даже пастырей Церкви наблюдается противоречивое, путаное понятие о монашестве: одни считают его совершенно отжившим свой век и уже ненужным; другие, наоборот, постоянно хвалят и славят его, ратуют за умножение монахов и монастырей, готовы каждого мало-мальски тяготящегося мирскими заботами христианина отсылать в обитель.

Монашество всегда было сокровенной наукой, но в наше время понимание его значительно усложнилось многими обстоятельствами. Основная трудность происходит оттого, что нарушилась преемственность опыта монастырской жизни: наука монашеская переходит к нам не из рук в руки от предшествующего поколения монахов, а приобретается из книжек, складывается понаслышке об иноческих порядках жизни в каких-то отдаленных монастырях, где могут быть совсем иные условия, совсем иные нравы, иные люди. Но монашеству невозможно научиться вполне из книг, хотя теперь книг о монашестве распространяется все больше; но книжные знания, например, о посте, молитве, уединении, умерщвлении страстей и тому подобных важных деланиях,- хотя и разжигают ревность, воодушевляют к подвигам, однако практически верно применены могут быть не многими. Каждый человек имеет самые разнообразные индивидуальные черты, особенности – и телесные, и душевные, и духовные; кроме того, время, обстоятельства житейские, общий уровень духовности среди народа – все это вносит свои тончайшие оттенки, поправки в порядки жизни монахов. Как сегодня конкретно в условиях наших монастырей поститься, молиться, трудиться, подвизаться, как вообще жить -ответа на эти вопросы, точного и определенного, не найдешь ни в какой книге. Это можно установить только долгим опытным путем, пройдя через многие скорби, падения и восстания; добыть это знание можно только смирением, молитвенными взываниями к Богу. Да и не каждый монах способен, даже при усиленном старании, верно вникнуть в особенности своего положения, познать дух своего времени, характер того подвига, к которому обязывают его монашеские обеты. Когда была у монахов непрерывавшаяся связь с предшественниками, тогда все эти таинственные, едва прощупываемые умом тонкости иноческой жизни передавались самим делом, без многих слов, без излишнего рассудочного анализа, на уровне духовного общения. Тогда получить правильное монашеское направление, стать на путь духовного преуспеяния было не так сложно, как теперь.

Но когда эта живая связь прервалась, когда нам достались оскверненные безбожниками, обветшалые, пустые храмы – без икон, без иконостасов, без престолов; голые стены монастырей, исцарапанные именами тысяч туристов, заброшенные обители без единого монаха – только тени далекого таинственного мира; когда нам достались только старые книги, столь малопонятные и трудноприложимые к нашей такой больной, такой уродливой жизни, совсем не похожей на ту, что была у верующих тех времен, когда писались эти книги; когда сами мы приходим в монастырь из мира, который еще вчера смотрел на монашество как на музейный, антикварный экспонат, как на смешное и нелепое заблуждение дедов и прадедов,- тогда каким неведомо страшным должно быть для нас монашество! И сколько благоговейного трепета, осторожности, напряженного внимания, бодрствования, ревности, кропотливого труда, самоотрешения требуется от того, кто дерзает сегодня вступить в эту святую тайну и приобщиться к истинному духу иночества. Но даже при всем нашем старании восстановление монастырской жизни может произойти только по особому действию благодати Божией. Пока, правда, монашеская жизнь по-настоящему не восстановилась: восстанавливаются стены монастырские, украшаются храмы, пишутся иконы, устраивается жилье для монахов, шьются облачения, рясы, мантии, клобуки, совершаются постриги, назначаются настоятели, собираются вокруг них послушники; но настоящая монашеская жизнь пока не началась; та внутренняя монашеская работа, та жесточайшая брань с князем мира сего, то умирание каждый день и каждый час – что только и есть монашество – пока еще не возобновились в серьезной мере в этих древних стенах, под этими черными одеждами.

С чего начинается монашество?

При постриге в монашеский ангельский лик первый вопрос игумена постригаемому – «зачем пришел, брат, припадая к святому Жертвеннику и святой дружине сей?», и первое слово пришедшего стать иноком – «для удаления от мира, честной отец». Вот какое это начало! Без этого начала, без этого краеугольного камня монашества быть не может, без этого удаления – решительного, глубокого, внутреннего – оно останется только актерством, только позой, только «разукрашенным гробом», скрывающим в себе смердящий прах.

Вот несколько слов святых отцов об удалении от мира и о значении этого удаления для ищущих Бога:

Исаак Сирии: «Без удаления от мира никто не может приблизиться к Богу. Удалением же называю не переселение телом, но устранение от мирских дел. Добродетель удаления от мира состоит в том, чтобы не занимать ума своего миром».

«В какой мере человек будет пренебрегать миром сим и ревновать о страхе Божием, в такой приближается к нему Промысл Божий».

«Если кто добровольно лишает себя мирских благ, то в какой мере лишается он их, в такой же сопровождает его Божие милосердие и поддерживает человеколюбие Божие».

«Разреши прежде всякий в себе внешний союз и тогда возможешь быть сердцем в союзе с Богом; потому что единению с Богом предшествует отрешение от вещества. Хлеб дается в пищу младенцу после того, как откормлен он молоком; и человек, который намерен преуспевать в Божественном, желает прежде устранить себя от мира: как младенцев от объятий и сосцев матерних».

Преподобный Иоанн Лествичник: «Отречение от мира есть произвольная ненависть к веществу, похваляемому мирскими, и отвержение естества для получения тех благ, которые превыше естества».

«Приходящие к сему подвигу должны всего отречься, все презреть, всему посмеяться, все отвергнуть, чтобы положить им твердое основание».

«Монах есть тот, кто держится одних только Божиих словес и заповедей во всяком времени, и месте, и деле. Монах есть всегдашнее понуждение естества и неослабное хранение чувств».

«Монах есть тот, кто, скорбя и болезнуя душею, всегда памятует и размышляет о смерти, и во сне, и во бдении».

Епископ Игнатий /Брянчанинов/: «Привязанность к веществу и вещественному преуспеянию удобно может объять всецело человека, объять его ум, его сердце, похитить у него все время, все силы.<„.> Такая привязанность отвлекает человека от Слова Божия, от помышлений о смерти и вечности, отвлекает от веры в Бога и от Богопознания, убивает его вечною смертию. Аще кто любит мир,- объявляет это всем без исключения Святый Божий Дух, то есть земную жизнь с ее преуспеянием и наслаждением,- несть любве Отчи (то есть Божией) в нем (1Ин. 2, 15). Любы мира сего вражда Богу есть; Иже бо восхощет друг быти миру, враг

Божий бывает (Иак. 4, 4). Не можете Богу работати и мамоне, то есть Богу и земному преуспеянию (Мф. 6, 24)».

«Многие приступают к Господу,- не многие решаются последовать Ему. Многие читают Евангелие, услаждаются, восхищаются высотою и святостью учения его,- не многие решаются направить поведение свое по правилам, которые законополагает Евангелие. Господь всем, приступающим к Нему и желающим усвоиться Ему, объявляет: Аще кто грядет ко Мне и не отречется от мира и от себя, не может Мой быти ученик».

«Увы! как мы слабы, как переменчивы! Гляжу на нашу немощь, гляжу со слезами!.. Взоры мои ищут отрады, утешения – и внезапно они обращаются к пустыне, к уединению! Там, там всего безопаснее!.. Туда стремись, душа моя!.. Беги! Если ноги недостаточны для быстрого течения, возьми крылья! Несись!.. лети! спасайся от челюстей зверя: мира!..»

«/Уединение/ – это тихая, мирная смерть прежде смерти, которая – непременный удел каждого человека, которая для грешников, для рабов мира, – люта. В уединении сглаживаются постепенно с ума человеческого впечатления, начертанные на нем предметами мира, – и ум постепенно теряет свое общение с миром. Он глядит на мир как бы из страны загробной, как бы с того света…»

Множество подобных этим наставлений встречается у св. отцов, в которых они говорят о существенной необходимости удаляться от мира тому, кто желает истинно взыскать Отца своего Небесного.

Мир угнетает рабов Божиих и совне и изнутри. Совне – это житейская молва и страстные дела человеческие; это та кипучая, беспорядочная, безбожная людская суетность, многозаботливая и многострастная, которая вся строится на взыскании временных земных благ, на желании краткого земного благополучия, на жажде хоть сиюминутного, но здешнего, сегодняшнего счастья. Мир – это малодушная человеческая боязливость помышлять о завтрашнем дне, о приближающейся смерти, о неизбежной встрече с вечностью, о Суде, о страшном ответе за свою земную жизнь; это нежелание дебелых душ воспрянуть от земли, поднять лицо свое к небу, взыскать Творца своего; это окамененное нечувствие сердец, забывших, возненавидевших Отца своего Небесного; это любовь к веществу, ко всему плотскому, кровяному, чувственному. Мир – это и какое-то грандиозное азартное состязание, где все опьянены страстью соперничества и гоняются за разными разноцветными, блестящими и бессмысленными предметами, вырывая их друг у друга из рук. Мир – это смешение, хаотическое переплетение всевозможных дел, слов, жестов, чувств, понятий, мнений: грубых, самых скотских,- и утонченных, поэтических, изысканных; это любовь и ненависть, героизм и трусость, низость, высокоумствование и совершенное безумие, стройные, симметричные построения и совершенный развал…  все это как бы оглушительная какофония, как бы огромный сложный оркестр, настраивающий свои разнообразные музыкальные инструменты и так никогда и не начинающий играть что-либо понятное и гармоничное. И хотя в этом хаосе и мелькают как будто частички чего-то серьезного, глубокомысленного, но тут же куда-то уносятся,- и опять сумбур, бессмыслица, беспорядочность… Вот что нас окружает, подобно бурлящему, кипящему пеной морю!

Но этот боговраждебный хаос как в зеркале отразился и в наших сердцах: то же пенящееся, волнующееся море смущает наши души и изнутри, отнимает мир у души, заслоняет нас от Бога. Для того чтобы собрать все чувства и мысли, направить и подчинить их Единому Царю – Христу Богу, необходимо и внешне и внутренне удалиться от мира, от всякой пустой суеты, многозаботливости. Для этого-то и определен монашеский образ жизни.

Но тем, кто не силен избрать путь самоотречения и бегства от мира, кто проводит христианскую жизнь посреди мира, – тем полезно и необходимо иметь свой довольно обширный круг забот, интересов, разных житейских обязанностей. Чрез эти внешние дела, которые они должны исполнять честно, богоугодно, через эти постоянные труды ради ближнего своего, через те скорби, с которыми неизбежно связана их семейная и общественная жизнь, чрез постоянное столкновение со многими людьми – верующими и неверующими – мирской христианин учится самопожертвованию, смирению, милосердию, молитве, страху Божию. Его работа над собой совершается наиболее внешне, наиболее через наружные добрые дела. Он также постоянно ведет борьбу с соблазнами, которыми демон постоянно старается увлечь его в грех, действуя в основном через людей, но также и изнутри, смущая часто разными помыслами и чувствами. И хотя христианин в миру должен все время следить за своими чувствами и мыслями, он все же всегда находится как бы в не вполне трезвом состоянии, в рассеянности и полузабытой, он не имеет возможности глубоко внимать своему сердцу, бережно очищать его, всегда устремлять его к Богу.

Монах же, убегая от мира, стремится, удалившись от него, начать ясно мыслить и переживать то, что связано с его будущей вечной участью, по-настоящему начать понимать и чувствовать то, что мы, окаянные грешники, действительно погибаем, что мы крайне нуждаемся в Искупителе и Враче душ, что только в Нем – жизнь, что вне Его – все пустота и нелепость, и все это действительно чувствовать и переживать, а не только признавать и исповедовать на словах. Только когда скроет человек слух свой от мирского бесовского шума и гама, отведет очи свои от этой сумбурной пестроты мира, когда выветрится из его головы хмельной мирской угар,- только тогда он может начать яснее видеть себя, различать смысл, цель своей жизни на земле, противоборствовать врагу – демону, который непрестанно желает удалить его от Бога, может полностью одолеть его.

* * *

Монашество очень славно и похвально воспето всеми святыми отцами, это есть высший образ жизни для человека на земле. Конечно, жизнь монашеская должна представляться для нас очень заманчивой, и какой настоящий христианин не желает в глубине души, не мечтает об иноческом пути?! Но очень не просто расценить истинный запас нашей ревности и любви по Богу, силу того огня, с которым только и можно вступить жить в монастырь. К сожалению, наблюдается то, что большая часть приходящих сегодня в монастырь руководится к тому самыми чуждыми монашеству причинами. Как бы ни было тяжко и неудобно христианину жить в миру, это сам по себе еще недостаточный повод для принятия монашества. Конечно, бывает, что и незаконная причина приводит человека в обитель, но он, прожив там некоторое время, исправляется и становится настоящим монахом. Бывает и так, но редко. Чаще всего происходит здесь иное: по недосмотру, по невнимательности, по неопытности, по тщеславному разгорячению порывы ложной ревности принимаются за истинное призвание к монашеству, совершается постриг; и вот, начинаются у новопостриженного скорби, уныние, потом скучание в монастыре, потом побеги из монастыря, потом часто говорит он: лучше б я не родился на этот свет. Оказалось, что его душе иноческая жизнь совершенно чужда, но обеты даны, и снять их никто не вправе, вся жизнь человека превращается в постоянную муку и томление. Оттого у святых отцов часто встречается строгое наставление: тщательно испытывать намерение приходящего к иноческому постригу и только после 7 этого удостаивать его оного.

Говорит преподобный Иоанн Лествичник пастырю:

«Прежде довольного рассмотрения, которое и у мирских благоразумно употребляется, руки /к пострижению/ скоро не возлагай ни на кого (1Тим. 5, 22), чтобы некоторые из овец, пришедшие к нам в неведении, со временем достигши полного разума, и не стерпев нашей тяготы и зноя, снова не обратились в мир; за что будут отвечать пред Богом возложившие на них руку прежде времени».

«Всем приступающим к сему доброму подвигу, жестокому и тесному, но и легкому, должно знать, что они пришли ввергнуться в огонь, если только хотят, чтобы в них вселился невещественный огонь. Посему каждый да искушает себя, и потом уже от хлеба жития иноческого, который с горьким зелием, да яст, и от чаши сей, которая со слезами, да пиет:

да не в суд себе воинствует. Если не всякий, кто крестится, спасется, то… умолчу о последующем».

Как же размыслить, расценить свое отношение к монашеской жизни – по Богу ли оно, надежно ли, устойчиво? Для этого надо рассмотреть возможные ложные мотивы и позывы к избранию этого пути, примерить их к себе, и когда обнаружатся в нас некоторые из них, отвергнуть от себя все фальшивое, притворное,- тогда и станет видно, что в нас останется, сколько в нас настоящего, искреннего тяготения к монашеству.

То, с каким расположением мы приходим сегодня в обитель, с каким представлением о ее жизни, – в значительной степени зависит от того, как подготавливает нас к этому мир. Мир в наше время очень скучает: все ему дозволено, все можно, все им уже испробовано. Упрямый, самонадеянный, гордый своими «научными достижениями», он проник во многие уголки видимого своего окружения, любопытным умом вымерил все, что мог, обо всем составил свое высокомерное мнение, все подверг анализу, пощупал, попробовал на вкус, всем пресытился и над всем насмеялся. Теперь же ему нравится в контраст приевшемуся современному духу испробовать вкус давно забытый, чего-нибудь необычного, старинного, разнообразить им набор своих развлечений. На пестром мелькающем фоне современной «суперкультуры», современного отчаянного беснования – так мило и утешительно смотрятся картинки со старыми церквушками, с живописными монастырскими постройками, на фоне которых загадочные бородатые люди в длинных черных одеждах живут такой забавной жизнью, как будто случайно попавшей в наш век из какого-то далекого средневековья. Монастыри с живыми монахами сегодня более манят и увеселяют любопытствующих туристов, чем выставки, музеи или зоопарки. Мир смотрит на монаха как на какую-то диковинку – и любопытную, и вызывающую недоумение. Конечно, в разной степени на каждого из нас в миру действовала и оставила свой след эта завораживающая таинственность, с которой вокруг нас смотрели на монашество.

К тому же в наши дни любой молодой человек ничем так не увлечен, как желанием произвести на окружающих впечатление; готов биться изо всех сил, чтобы выглядеть необыкновенно, обратить на себя внимание; готов добиваться этого и одеждою, и манерами, и выбором для этого особой деятельности, занятий, всей своей жизнью. Почти все усилия молодых людей направлены на то, чтобы в обществе представлять из себя «нечто», засвидетельствовать себя некоей таинственной, загадочной натурой; утвердиться как личность, иногда даже безразлично – как особенно благочестивая или как особенно нечестивая, лишь бы оставить след особенности, запечатлеться поярче на фоне общей пестрой картины, сыграть выдающуюся, запоминающуюся роль перед завороженными сверстниками. И все это может незаметно, но значительно толкать молодых людей к тому, чтобы с восторгом желать облечься в монашеские наряды. Они могут даже трепетать от восторга, предвкушая, как «сногсшибательно» когда-то явятся перед глазами своих друзей и знакомых в длинной монашеской рясе, с длинными волосами, бородой, с постным лицом и четками в руке; как те, раскрыв рты, будут внимать каждому слову, а они тихим и смиренным тоном будут давать наставления.

Мир – это своеобразный уличный театр, где все зрители одновременно являются и актерами, где каждый друг пред другом старается сыграть изощренную роль, удивить, пленить, сыскать себе хвалу. Каждый здесь сам выдумывает сценарий, сам изобретает костюмы, сам актерствует. И в каждом из нас крепко сидит это актерство.

На наше стремление уйти в монастырь могут значительно повлиять отношения с близкими людьми – родственниками, друзьями. Иногда, когда ближние нас не понимают, не уважают, не воздают нам признания, которого мы считаем себя достойными, или просто мало нас замечают, тем более если враждуют с нами, – то эти досады могут вызвать нетерпеливое желание как-нибудь больно отплатить им за это, сделать что-либо вызывающее, вопиющее, что заставит наших досадителей пожалеть о таком к нам отношении. Исходя из таких переживаний: обиды, ущемленного болезненного самолюбия, уныния, мстительности и т. п., молодые люди (особенно те, которые считают себя ревностными христианами) часто совершают такой жест: демонстративно отправляются в монастырь, унося с собой все эти страсти. Но даже у тех, кто вышел из мира, руководствуясь здоровыми внутренними порывами, могут уже впоследствии всплыть старые затаенные обиды, досады, мстительные помыслы, которые будут примешивать к нашим чистым намерениям свою нечистоту, и этим к желанию монашества присоединять нездоровую радость – поплатить принятием его тем, кто не так смотрел на нас в миру: пусть, мол, теперь подивятся, пусть знают, что я не тот, за кого они меня принимали.

Наше время отличается небывалой человеческой гордыней. Гордятся и превозносятся друг пред другом и стар и мал, и красивый и урод, и ученый и неуч. Гордятся всем, чем можно и чем нельзя. Гордятся и добродетелями, и грехами. Но больше всего стала развита гордость ума: умствование, претензия на редкие философские дарования, на способности религиозные, на тонкое понимание психологии и тому подобная самонадеянность гордого рассудка – всем этим особенно страдает молодежь. Дерзкие изыскания лжемудрствующего разума, психологические и лжерелигиозные, лжемистические опыты, сочетанные с наркоманией и развратом, на фоне изощренной рок-музыки, пришедшей к нам из кромешных глубин ада,- все это составляет мощную, въедливую, навязчивую современную культуру молодежи, школу умственно-чувственного сладострастия. Почти каждый молодой человек из городской интеллигентской среды /а в основном такие люди приходят сегодня в монастыри/ на протяжении многих лет основательно выстраивал в своем больном сознании иллюзорный мир, состоящий из всевозможных замысловатых, витиеватых высокоумствований, переплетения тонких сладострастных, чувственных ощущений, украшенный и овеянный гордостным самоупоением, самовозношением. Такие люди, приходя в христианство, уже имеют особенную претензию на глубокую религиозную одаренность, считают религию единственно достойным для себя занятием, все земные дела и заботы презирают, устройство домашнего очага считают делом низким для себя. Приходя же в монастырь, они сразу начинают думать, что глубже всех других могут воспринять тонкости монашеской жизни, они пытаются освоить его в духе тех же сладострастных наркотических опытов, которыми занимались в миру, рвутся сразу в «духовное», в «надмирное», в «блаженное». Они очень удивляются, когда монастырь начинает настойчиво их приземлять и отнимать эту их «возвышенность».

Молодежь теперь отличается страшным расслаблением, необыкновенной леностью, праздностью, слабоволием и малодушием. Мы привыкли с детства делать только то, что нам интересно, только развлекаться; только, прислушиваясь к своим душевным страстям, выискивать приятное и желанное, спешить напитать их. Разбалованные, рано испробовавшие все приятное и пресыщенные всеми вкусами, мы привыкли из жизни выбирать и вкушать только сладкие изюмины – самые острые и яркие ощущения, делать только то, что ощутительно услаждает и увлекает. Всякий же однообразный, обыденный труд, всякое усилие над собой, борьба с собой, соблюдение каких-либо обязанностей, порядков;

все, что требует собранности, воли, целенаправленности, постоянства, — кажутся нам пленом, насилием над нашей личностью, тюрьмой, ужасом. Когда наша молодежь говорит о «свободе», то надо понимать здесь свободу не делать над собой никаких усилий, свободу плыть по течению – куда бы ни несло. Работать, устраивать дом, кормить себя, содержать семью – это для нас смерть, это конец всему, на это нет никаких сил, никакого желания. Но плотские удовольствия так вожделенны, так неотразимо желанны, что грешить молодежь готова ежечасно. Поэтому молодых семей мало, тем меньше таких, где хранится верность супружеству, где усердно заботятся о детях. Большинство молодых людей – и среди верующих – теперь не стремится к семейной жизни, боясь житейских трудностей, но и устоять против блудной брани, находясь в миру, не могут. Привыкшие к расслабленной жизни, не способные полноценно устроить свою жизнь посреди общества человеческого, такие христиане часто надеются в монастыре найти свое место.

Иные молодые люди по слабохарактерности просто гибнут в миру: спиваются, порабощаются всецело наркотикам, разврату, враждуют с ближними, ввязываются в скандальные истории, совершают преступления и никак не могут исправиться. Очень много теперь таких, еще совсем молодых и еще только начинающих жить людей, но уже страдающих старческим расслаблением, апатией, безвкусием ко всякого рода мирной житейской деятельности, развивших вкус только к греховному, сладострастному, азартному, ко всему, что убивает душу, а иногда и тело. Очень многие из них, руководствуясь часто даже не столько верой, сколько элементарным благоразумием, просятся пожить в обители, и многие живут год и два. Монастырь как будто благотворно влияет на них, здесь они уже не грешат, но ведут довольно упорядоченную жизнь: трудятся, молятся, читают, изучают основы христианства, исповедуются, причащаются. Но чаще всего у них нет особенного рвения, желания понести иноческий крест. Они знают, что возвращаться в мир им опасно – что они там начнут опять грешить, продолжат прежнюю жизнь; к тому же под влиянием современной «моды» на монашество они начинают подумывать, не облачиться ли и им в монашеские ризы. Но пока они еще не дали обета иночества, пока они «вольные птицы», пока не отрезан еще для них возвратный путь в мир, они и не подозревают, какие в дальнейшем их ждут внутренние бури, какие вожделения и помышления о мирской жизни оживут в них после того, как скажут им после пострига: «Все! Больше никогда-никогда не должны вы думать о мирских радостях: о семейном очаге, о веселых застольях с друзьями, о кино и телевизоре и о многом-многом, чем живут обычно мирские люди, забудьте теперь все, к чему были привязаны, умрите и погребитесь здесь!» – И хотя намерение убежать от грехов своих есть серьезный повод для ухода в монастырь, но для принятия пострига монашеского необходимы вдобавок еще немалая ревность по богоугождению и самоотверженность, без которых настоящая монашеская жизнь не состоится.

И еще необходимо заметить, что молодой возраст – где-то от 16-17 и до 24-25 лет – во все времена отличался свободомыслием, мечтательностью, восторженностью, романтизмом. Большинство в этот период жизни и не желает думать о скучной трудовой деятельности, о земных бытовых заботах, но жаждет самой яркой, самой красочной и необычной судьбы. Это возраст, в котором юноши настроены избрать путь жизни самый романтический, самый героический – в подражание всему тому, что восхищало и увлекало их мечтательность при чтении занимательных книг или в виденных ими кинофильмах. В этот период они максимально оторваны от истинного положения вещей, живут фантазиями и иллюзиями, готовы совершать любые отчаянные, дерзкие, необдуманные и неосновательные поступки. Это возраст, когда человек еще не знает себя, но имеет в себе много энергии и горячности, когда человек находится как бы «вне себя». В дальнейшем – многое в нем изменится, и малозаметные наклонности характера вдруг выявятся очень сильно, человек станет гораздо практичнее, «оземленнее», появится тяга к оседлости, семейному быту, стяжанию имущества, к прочному, устроенному положению в обществе и т. п. Поэтому надо с большой осторожностью относиться к желанию юных идти в монашество,- они еще не оформились, многое еще изменится в них, еще оживут и восстанут в них такие силы и потребности, о которых они и не подозревают.

Издревле юношеский возраст считался отцами наиболее подходящим для вступления в монастырь как раз из-за его гибкости, податливости воспитанию, из-за впечатлительности и незакаленности, неутвержденности в неправильных чувствах, благодаря чему глубже и основательнее могут быть усвоены христианские настроения и переживания. В прежние времена юность отличалась неведением греха, и это давало ей силу чисто и свято воспринимать и нести до конца иноческий крест. Но теперь юношество иное: и грехи вкусившее во всех видах сполна, и упрямое, неподатливое воспитанию, своевольное и дерзкое. Да и много ли таких наставников теперь, которые сумели бы правильно воспитать юных в духе иночества, научить их духовной брани, оградили бы их от греха, сохранили от поползновений, довели бы до мужеского возраста? А без мудрых наставников в монастырях, без четко сложившегося в них монастырского уклада такие юные постриженники станут легчайшей добычей демона.

Таким образом, многие и самые разные причины и расположения сердца могут привести сегодня молодого человека в монастырь. Одни из этих настроений вполне соответствуют тому духу жизни, которым дышит монашество, другие противоположны и не совместимы с ним. Конечно, вовсе не самые праведные и ревностные христиане должны поступать в монастырь. Часто величайшие грешники претворялись в монастыре в величайших праведников.

Говорит преподобный Исаак Сирии: «Как часто случается, что человек бывает непотребным, непрестанно уязвляемым и низвергаемым по причине недостаточного опытного познания в монашеской жизни, находится постоянно в расслаблении душевном, но после этого вдруг похищает хоругвь из рук воинства сынов исполиновых, имя его превозносится и восхваляется оно гораздо более, нежели имя подвижников, известных своими победами; он приемлет венец и драгоценные дары в обилии пред всеми друзьями своими. По этой причине да не попустит себе, кто бы то ни был, отчаяния; только не вознерадим о молитве (!), и не поленимся попросить у Господа заступления».

«Монастырь есть место покаяния, – говорит епископ Игнатий /Брянчанинов/.- Невозможно отказать в покаянии желающему и ищущему покаяния, хотя бы он не мог владеть собою, подобно беснующемуся, когда покаяние дано Богом, и убежище, пристань его – монастырь не отняты Богом…»

«Святый Иоанн Лествичник… исчисляя побудительные причины поступления в безмолвную жизнь, гораздо более указывает на желание избежать греха и удалить свою немощь от соблазнов, которым она не может противостоять, нежели на желание христианского совершенства, желания, которым руководились немногие /27. 29/. Ныне, когда среди мира умножились соблазны и грехопадения, когда человеческая сила истощилась пред силою распространившихся и объявших мир соблазнов, когда чувство сознания греховности и желания освободиться от нее еще не угасло во всех человеках,- большинство вступающих в монастырь вступает для снятия с себя греховного бремени, для вспоможения своей немощи, для обуздания себя. Уже святый Иоанн Лествичник называл монастырь больницею» /еп. Игнатий/.

Но надо помнить, что как бы ни был благоразумен и рассудителен наш уход в монастырь, необходимо, чтобы к этому было еще и призвание от Бога, особое внутреннее расположение, дар к монашеской жизни.

Говорят святые отцы

«…От печали не должно идти в монастырь, в который можно вступить только по призванию. Все, сколько их знаю, поступившие в монастырь по каким-либо обстоятельствам внешним, а не по призванию, бывают очень непрочны и непременно оставляют монастырь с большими неприятностями для монастыря и для себя…» /еп. Игнатий/.

«Пребывание в монастыре без искреннего желания вести жизнь монашескую, и потому устраняя от себя то поведение, которое требуется правилами Св. Отцев, может служить только вредом и поведет насилуемого к такой жизни к самым печальным последствиям» /он же/.

«Монашество есть установление Божественное, при посредстве которого христианство достигает своего высшего развития. В числе правил этого Божественного установления имеется и то, чтоб вступали в монашество люди с истинным произволением и подвергали это произволение прежде принятия обетов строгому рассматриванию и испытанию.

Имеющим холодное и колеблющееся произволение строго воспрещено вступление в монашество» (еп. Игнатий).

«Лучше выйти из монастыря и проводить в мире жизнь, соответствующую своему расположению, нежели, живя в монастыре с враждебным к нему чувством, проводить жизнь, нисколько не сообразную с монашескими правилами, чего неминуемым последствием обыкновенно бывает самый ужасный разврат» (он же).

* * *

Надо иметь в виду один очень важный факт: все мы родились, выросли, сформировались в среде самых уродливых, прихотливых, сладострастных настроений и увлечений, мы насквозь пропитаны хмельным дыханием мира, мы дети, выросшие среди нескончаемой пьяной пирушки. Нам будет очень и очень нелегко по-настоящему оставить тот веселый и шумный мир, с музыкой, плясками, с иллюминациями, с мелькающими фантастическими картинками, с разнообразными сочными вкусами и запахами,- и оказаться вдруг на узкой, забытой всеми, пустынной дороге, с одним или двумя спутниками, с полным незнанием местности, имея скудную пищу, ветхую одежду, не ведая – где застанет нас холодная темная ночь. Ведь монашество – это странствование, это скорбное и утомительное путешествие в далекую неизвестную страну, о которой мы знаем только понаслышке, это постоянное удаление от знакомого, привычного, родного. Итак: готовы ли мы навсегда, до самого последнего часа жизни своей на этой грешной земле – оставаться на том пути, навсегда отказаться от такого близкого, такого теплого, такого родимого нашему сердцу мирского жития-бытия? Не пройдет ли год, другой, третий – и мы, намерзшись, наголодавшись, натосковавшись, побежим с неудержимым вожделением, махнув рукой на все обеты иноческие, в тот родной шумный балаган, в объятия своих родных и приятелей?

А ведь насколько жизнь в миру сегодня стала уютнее, веселее, комфортабельнее; насколько там распространились вещи развлекательные, занимательные, «сногсшибательные», настолько же жизнь истинно христианская, и тем более истинно монашеская,- стала труднее, непонятнее, неуютнее, чуждее нашим уму и сердцу. Между мирским образом жизни и христианским сложилась такая разность, что для перехода к христианским ценностям человеку приходится перечеркнуть почти все, чем он жил и что почитал прежде, он должен остаться как бы ни с чем, пока не стяжает истинные христианские богатства. И тем более монашеская жизнь составляет сегодня резкий контраст с жизнью мира, после которой она покажется и суровой, и жесткой, и холодной. Но поначалу вступившего в монашество еще многое может воодушевлять: только начинающий жить иноком обычно ждет скорых даров благодати, надеется в ближайшие годы стяжать и дар молитвы, и сердечный мир, и духовную сладость, мечтает скоро очиститься и прозреть. Но постепенно он узнает, что эти сладостные и утешительные ощущения не дадутся ему скоро, возможно, что и до конца жизни ему придется видеть и ощущать в себе одно печальное и малоутешительное; узнает, что нашему времени уже не открыты захватывающие дух высоты, что последнее монашество, как и вообще последнее христианство, сильно ослабело, утратило прежнюю заметную красоту и широту, стало больным, скорбным, малосильным. Мир проник, просочился во все внутренности этого корабля, завязшего носом в мель и разбиваемого с кормы набегающими волнами. В монастырях уже редко обретаются верные монашескому духу иноки, нет опытных наставников, царит своеволие, своемыслие, своенравие. Многие монашествующие выдумывают свои учения, выводят свои понятия об этом пути, несогласные с понятиями прежних отцов-монахов. Так что нередко того, кто возжелает сегодня серьезно жить в монастыре, встретят и скорбь, и теснота, и уныние. А тут еще и внутри нас все так запущено – больно, искажено, так много враждебного Богу, жестокого, окамененного – что всякое даже малое духовное делание потребует немалых усилий, брани, самопринуждения; так что вся жизнь монаха наполнится почти непрестанными вздохами и стенаниями. Можно даже сказать, что тот, кто теперь искренно желает понести крест иноческий, обрекает себя на невообразимые скорби: таинственные, непостижимые, глубокие, изматывающие душу, которые, видимо, заменяют в наше время те присущие древнему монашеству подвиги, к коим мы уже не способны.

* * *

Итак, сегодня, как никогда, люди околдованы и пленены миром, податливы на все его соблазны; а монашество сегодня, как никогда прежде, требует большего отбегания от этого люто враждующего против Христа мира. Значит, теперь особенно тщательно надо выверять себя, прежде чем бросить вызов миру, не доверять своей пылкой, часто раз-жженной тщеславием ревности. Хватит ли нам интереса и любви к духовным занятиям, к молитве, к чтению и изучению писаний отцов, к внутренней работе над нашим сердцем? Напитают ли эти занятия и интересы то огромное воинство душевных сил и потребностей, которые высвободятся и будут бродить без дела, когда мы отнимем их от мирской деятельности?

Скольким силам души находит приложение в жизни семейный христианин в миру! Он весь захвачен вполне порядочными и душеполезными заботами, которые и смиряют его, и учат милосердию, и не дают разлениться, собирают волю, оживляют, целенаправляют его деятельность, ограждают от нечистых помыслов, отводят от эгоизма. Семейные скорби, тяготы, переживания учат его горячей молитве и взысканию помощи Божией, побуждают искать разрешения этих трудностей в Церкви, через церковную жизнь. Все силы его напряжены, ему нельзя расслабиться, разлениться, иначе он сразу падет, сразу же познает свое отклонение от правильного настроя. В монастыре же христианин не имеет всех этих забот и трудностей: он может быть гораздо более свободен и покоен, он огражден монастырским начальством и братией и от лишних помышлений о доставании пищи и одежды, и от опасности тяжко согрешить; без особого напряжения он может проводить вполне благочинную жизнь, просто влиться в общий ритм. Но если при этом он не заинтересуется духовными предметами серьезно, глубоко, не займется богатой внутренней работой над своим сердцем, то есть не начнет по-настоящему монашеской жизни, то все его незанятые силы души будут скучать, начнут затаивать греховные злые вожделения. Начнутся срывы, в конце концов поднимется сильная внутренняя брань, будет находить самое дурное настроение: все пусто кругом, все тоскливо, все ненавистно. Придут и леность, себяжаление, и блудные помыслы, тоска и отчаяние, расслабление всех внутренних сил. Так что есть большая опасность, что у многих живущих в монаст

Монастырь и монашество. Как уйти в монастырь

Что такое монастырь? Какие типы монастырей бывают? Как происходит подготовка к монашескому постригу?

Содержание статьи

Что такое монастырь

«Монастырь — это церковное учреждение, в котором проживает и осуществляет свою деятельность мужская или женская община, состоящая из православных христиан, добровольно избравших монашеский образ жизни для духовного и нравственного совершенствования и совместного исповедания православной веры» (Устав Русской Православной Церкви, гл. XII, §1).

В конце мая 2014 года комиссией Межсоборного присутствия по вопросам организации жизни монастырей и монашества был разработан и опубликован в Интернете проект «Положения о монастырях и монашествующих».

Монастыри имеют право по согласованию с епархиальным архиереем учреждать скиты и подворья.Что такое монашество?

Скит является подразделением монастыря с особым статусом, внутренним и богослужебным уставом; имеет обособленную территорию, с ограниченным и строго контролируемым доступом паломников. Скит создается для проживания монашествующих, стремящихся вести более уединенный образ жизни. Скит управляется скитоначальником, который подчиняется непосредственно игумену (игумении) монастыря.

Подворье монастыря является подразделением монастыря, создаваемым за его пределами с миссионерскими, хозяйственными, представительскими целями. Подворье управляется настоятелем, находящимся в непосредственном подчинении игумену (игумении) монастыря.

Деление монастырей по типу подчинения

По подчинению монастыри делятся на ставропигиальные, епархиальные, приписные.

Покровский Ставропигиальный женский монастырь (Москва)

Покровский Ставропигиальный женский монастырь (Москва)

Ставропигиальные

Находятся под управлением Патриарха Московского и всея Руси (в пределах Украины ставропигиальными монастырями могут также именоваться монастыри, находящиеся под управлением Митрополита Киевского и всея Украины).

Епархиальные

Монастыри находятся под каноническим управлением епархиального архиерея.

Приписные

Монастыри создаются при монастырях, отличающихся многочисленностью братии, благочинием, успешной хозяйственной деятельностью.

Управление монастырем

Игумен

Монастырем руководит игумен (игумения) в должности настоятеля (настоятельницы).

Игумен (игумения) назначается Патриархом Московским и всея Руси и Священным Синодом по представлению епархиального архиерея по возможности из числа насельников монастыря и отвечает за соблюдение внутреннего и гражданского уставов монастыря и несет всю полноту ответственности за духовную и материальную жизнь монастыря.

Игумен письменными распоряжениями назначает и освобождает от послушания основных должностных лиц монастыря. Перечень таких лиц и их обязанности определяются внутренним и гражданским уставами монастыря.

Духовный собор

Помощь игумену в управлении монастырем оказывает Духовный собор, созываемый игуменом из числа основных должностных лиц монастыря и опытных монахов. Духовный собор является совещательным органом при игумене монастыря. Перечень вопросов, подлежащих обсуждению Духовным собором, а также периодичность его заседаний определяются внутренним и гражданским уставом монастыря.

Монашество

Внутренняя жизнь монастыря регламентируется внутренним и гражданским уставами монастыря. Каждый насельник независимо от сана, должности, возраста, положения обязан строго соблюдать эти уставы. Монастырь берет на себя заботу обо всех насельниках: обеспечивает их жильем, питанием, медицинским обслуживанием, одеждой, обувью и другими необходимыми вещами. В случае потери насельником трудоспособности, в частности при наступлении старости, обитель несет о нем попечение пожизненно.

Поступление в монастырь

К поступлению в монастырь допускаются лица православного вероисповедания. Недопустимо принятие в монастырь лиц несовершеннолетних, психически нездоровых, лиц без удостоверения личности, а также лиц, обремененных долговыми, семейными или иными обязательствами перед третьими лицами.

Игумен лично или совместно с Духовным собором решает вопрос о характере и продолжительности испытательного срока, длительность которого должна быть не менее одного года. Для лиц, получивших или получающих духовное образование на дневном отделении духовных учебных заведений, этот срок может быть сокращен. В течение испытательного срока прибывшие в монастырь находятся на положении трудников.

Монашество — служение всей жизни. Отрекаясь от мира, монах дает обеты послушания, целомудрия и нестяжания. Никто не вправе освободить человека от данных им монашеских обетов. Оставление монастыря и монашества лицом, давшим монашеские обеты, является тяжким преступлением перед Богом, Которому давались обеты.

Монашеская жизнь — сокровенна внутри человека, но ее признаки видны из дел, которые, помимо послушания, целомудрия и нестяжания, состоят в отречении от мира, понимаемого, по слову преподобного Исаака Сирина, как совокупность страстей, в покаянии, в усиленном посте и молитве, в трезвении и безмолвии, в братолюбии и страннолюбии, в смирении и кротости, в стремлении к нравственному совершенству.

Формы монашеского жительства

С IV века существуют две основные формы монашеской жизни: отшельничество (анахорество, пустынножительство), скитское житие (келиотство) и общежитие.

Отшельничество

Отшельничество — это форма индивидуального монашеского подвига. Его основателями являются преподобные Павел Фивейский и Антоний Великий. Не все монахи способны к отшельничеству в собственном смысле слова. Решение покинуть монашеское общежитие и приступить к подвигам отшельничества нельзя принимать поспешно и своевольно без благословения игумена.

Монашество: путь христианина

Скитское житие

Скитское житие — это такая форма организации монашеской жизни, при которой монахи имеют индивидуальные, как правило, обособленно расположенные кельи и совершают каждый особое монашеское правило, собираясь вместе только на богослужение. Основателем скитского жития является преподобный Макарий Великий.

Общежитие

Общежитие — это способ организации быта монашеской общины, при котором иноки имеют общие богослужения, общий распорядок дня, общую трапезу, общее имущество. Основателем общежития является преподобный Пахомий Великий.

Подготовка к монашеству — как уйти в монастырь

ТрудничествоМонашество и трудничество

Миряне, прибывающие в монастырь на срок более месяца поступают в число трудников. Работа трудников в монастыре является формой добровольного пожертвования в пользу монастыря. На время пребывания в монастыре трудники обеспечиваются бесплатным проживанием и питанием. Руководство монастыря определяет правила проживания трудников в обители. Руководство монастыря в любой момент вправе потребовать от трудника покинуть обитель, в частности в случае нарушения установленных для трудников правил.

Послушничество

По завершении испытательного срока игумен может принять решение о принятии трудника в число братии монастыря в качестве послушника, либо о продлении испытательного срока. Послушник является кандидатом на принятие монашеского пострига, к которому он должен усердно готовиться под руководством игумена и определенного последним духовного наставника. Послушник обязан во всей полноте соблюдать устав монастыря. Длительность подготовки к принятию пострига должна составлять не менее трех лет с момента прибытия в обитель, но может быть сокращена до одного года для лиц, получивших или получающих духовное образование на дневном отделении духовных учебных заведений. В случае тяжелой болезни послушника срок подготовки к постригу также может быть сокращен.

Игумен монастыря обязан проявлять особое попечение о духовном окормлении послушников. В случае недостойного поведения, нарушения устава монастыря, духовных недугов игумен и старшие насельники монастыря принимают меры для надлежащего вразумления. В случае повторяющихся грубых нарушений внутреннего или гражданского устава монастыря послушник может быть удален из монастыря решением игумена.

Послушники покидают монастырь — добровольно или по решению игумена — без каких-либо церковных канонических или дисциплинарных последствий, так как послушничество установлено для надлежащей проверки внутреннего устроения и воли кандидатов в монашество. При этом, в тех случаях, когда послушник сообщает игумену о намерении покинуть монастырь, игумен обязан выяснить, не связано ли это намерение с возникновением обстоятельств, которые могут быть устранены самим игуменом. В последнем случае, игумен должен принять необходимые меры. Покидая монастырь, послушник теряет право ношения особых одежд, если он в таковые был облачен во время пребывания в монастыре.

Иночество (рясофорное послушничество, рясофор)

Если это предусматривает внутренний устав монастыря, по благословению епархиального архиерея и при добровольном письменном согласии послушника может быть совершен особый чин облачения последнего в рясу и клобук с возможным изменением имени. Оставление монастыря рясофорными иноками является каноническим преступлением и наказывается епитимией, определяемой епархиальным архиереем по представлению игумена.монастырь. О монастыре

Богослужение. Участие в Таинствах. Иноческое правило

Совершение богослужения находится в центре жизни монастыря. Братия, свободная от несения неотложных послушаний, должна присутствовать на общемонастырских богослужениях. Усердное посещение богослужений является одним из показателей духовного преуспеяния монаха. Пропуск богослужений без благословения руководства монастыря или уважительной причины является серьезным нарушением монастырской дисциплины, прещение за которое определяет внутренний устав монастыря.

С давних времен монастыри служили духовными центрами и оплотом веры православного народа. Особое служение монашества по отношению к человечеству — это молитва за весь мир.монастырь. Где живут монахи?

Опытные монахи с благословения игумена могут становиться духовными наставниками для мирян, посещающих монастырь. Священноначалие монастыря должно, по мере возможности, создавать условия для беспрепятственного окормления мирян. Вместе с тем, это служение не должно разрушать внутреннее устроение и благочиние обители.

В меру своих сил и возможностей монастыри призваны участвовать сами и оказывать содействие другим церковным учреждениям в миссионерской, духовно-просветительской деятельности, чтобы сделать слово истинной веры доступным каждому, желающему его услышать и воспринять. Монастыри могут оказывать духовную и материальную помощь больницам, детским домам и приютам, воинским частям и пенитенциарным учреждениями; организовывать православные негосударственные образовательные учреждения, приюты для сирот, библиотеки, издательства; оказывать содействие православным молодежным организациям.

Монастырская благотворительность должна в первую очередь выражаться в заботе о паломниках и богомольцах. Желательно при обителях устраивать гостиницы и трапезные для паломников. В то время, когда монастырь открыт для посещения, в нем в обязательном порядке следует организовывать дежурство насельников, способных ответить на возникающие вопросы приходящих в обитель, знакомить гостей с историей и жизнью монастыря.

Во время народных бедствий монастыри обязаны приходить на помощь местному населению. В ряде случаев Русская Православная Церковь благословляет служение монашествующих вне монастыря (в духовных школах, в синодальных и епархиальных учреждениях, в миссиях, в заграничных учреждениях, в архиерейских домах).

Фильмы о монастырях:

Мир православия. Монашество — путь к Богу

Диво. Свято-Успенский Дивногорский мужской монастырь

Печерская обитель

Иноческий постриг — начало пути монаха

Что такое монашество – Свято-Троицкий Серафимо-Дивеевский монастырь

В духовной жизни есть феномен, понять который без внутреннего опыта трудно, а определить словом – почти невозможно. Чем бытийно глубже явление, тем труднее оно поддается внешней словесной интерпретации.

Монашество охватывает всю духовную жизнь человека, поэтому понять его можно, лишь пережив и прочувствовав его, как невозможно понять, что такое любовь, не испытав ее в своем сердце. Поэтому мы укажем лишь на некоторые характерные свойства и признаки монашества, так как вокруг него образовался целый клубок недоумений, лжи и различных спекуляций. Мир или отвергает монашество, или видит его через призму собственных страстей и представлений, то есть требует от монашества своего – быть частью этого мира или экзотическим цветком, который можно рассматривать как некую интересную достопримечательность ботанического сада, либо ждет от монашества служения человеческому обществу, рассматривая его, как благотворительную организацию. В лучшем случае, в молитвах монаха мир видит еще один гарант своей комфортности.

Если мы обратимся к этимологии слова «монах», то сможем убедиться, что в основе его лежит не понятие «один» или «одинокий», как обычно переводят это слово, а нечто большее – «единое». В этом смысле можно сказать, что монах ощущает себя единым в мире, не в смысле горделивого эгоцентризма или пантеистического солипсизма, а в смысле свободы от мира. Он единый как личность, свободная от оков мира, от плена его понятий и представлений. Монах, осознавая себя единым в мире, ищет Единого Бога – как центр и смысл своего бытия, как единую любовь своего сердца. Желание находиться в постоянном богообщении становится главным содержанием его жизни, к нему устремляются все силы его души и духа, слитые воедино. Ему, этому желанию, этому внутреннему порыву, охватившему всю его жизнь, он подчиняет все остальные желания и стремления. В мистическом значении, единение – это не обращенность, не исследование, даже не контакт. Единение – это жизнь в другом, но без потери своей собственной личности. Это обладание любимым через любовь.

Единение с Единым – это та полнота жизни, в которой гаснет, меркнет и исчезает влечение ко всему прочему, внешнему, а обращенность сердца к чему-либо, кроме Единого, воспринимается как измена и привязанность к чему-либо иному – как блуд. Монах, живущий внешней жизнью, хотя бы эта жизнь, по мирским представлениям была самоотверженной и даже героической, в духовном плане становится блудницей, изменившей своей первой любви. Монашество – это безраздельная любовь человеческой души к Божеству, это непрестанное искание Божественного света, который псалмопевец Давид назвал «ликом Бога» (см.: Пс. 26, 8-9). Святые отцы в своих творениях прикровенно указали нам, что Божественный свет открывается душе как полнота бытия, покой вечности и как совершенная, не имеющая аналога в видимом мире мистическая красота. Бог открывается душе как новая, неведомая, таинственная жизнь, и тогда душа чувствует, что существование вне этой жизни – смерть. Бог является душе как незримый свет, как внутреннее озарение, и тогда душа чувствует, что вне этого света она наполнена непроницаемой, тяжелой тьмой, о которой она раньше даже не подозревала.

Бог открывается душе как некий непостижимый покой, и тогда душа осознает, что вне этого покоя она постоянно находится в мучительной тревоге, с которой как бы свыклась. Бог открывается душе как бесконечная радость, похожая на прозрачные воды глубокого водоема. И в этой радости мир кажется душе жестким, как раскаленный песок в пустыне, и горьким, как желчь. Бог открывается душе как неизреченная любовь, и в этой любви душа плачет от жалости к миру, который не знает Бога, и о себе – потому, что она не может быть всегда с Богом, а прельщенная демоном и миром, как бы в опьянении, забывает о тех обетованиях, которые получила.

Монашество – это поиск непрерывного богообщения. Любовь нетерпелива, поэтому душа ищет общения с Богом не только в будущей жизни как награду за исполнение заповедей, но и здесь, на земле, как отклик на свою мольбу. Поэтому центром монашеской жизни является молитва. Монах убегает от мира, как бегут из горящего здания. Он видит мир, охваченный пламенем. Это черное пламя грехов и страстей, проникая через образы мира в его сердце, опаляет его покой дымом и черной копотью. Монах видит не только грех, живущий в его душе, но и скрытый в ней ад, поэтому монашеская жизнь – это борьба за пробуждение духа, подавленного душой, это укрощение души, не только с ее низменными страстями, но и с ее иллюзорным богатством, которое мир воспринимает как духовность.

Если дух не будет пробужден молитвой и покаянием и с помощью благодати не восторжествует над душой, то человек не вырвется из круга душевных переживаний и представлений и эмоциональный накал души будет принимать за духовное состояние. Поэтому монашеская жизнь должна быть чужда восторгов и вдохновений, которые связаны с картинами, образами и фейерверками мысли, возникающими в душе. Сердечная молитва безвидна и безобразна, духовный мир не открывается человеку ни в визуальных картинах, ни в блеске тонких мыслей – все это внешнее. Он безмолвно являет себя в тишине души, хранимой в молитве. Внутренняя Иисусова молитва – это вращающийся огненный меч Херувима, который хранит врата Эдема – человеческого сердца.

Истинная жизнь – это Божия благодать. Земная жизнь с ее постоянной текучестью и временностью – это странный синтез жизни и смерти, это полужизнь. По отношению к вечности, это эмбриональное состояние души, это не бытие, а бывание или пребывание, отсрочка смерти; поэтому земная жизнь как самоцель может быть принята лишь как навязанная должность, как процесс, в который мы включены, как необъяснимый факт. А если в земной жизни, в невечности, человек будет искать смысл и ценность, то она представится как чудовищная трагикомедия.

Если бы даже жизнь могла дать человеку то, чего она никогда не давала и не даст – счастье, то все равно трагизм земного бытия не исчез бы, а может быть, стал бы и еще более мрачным: разве не ужасно, когда человека во время пира неожиданно хватают и ведут к виселице? Поэтому один из уроков монашеской аскезы – память о смерти. Мирские люди обычно стараются не думать о смерти, они гонят память о ней из своей души, вытесняют из сознания так, как будто ее не существует; они видят вокруг картины смерти, но внутренне лгут себе, что смерть минует их, поэтому смерть всегда оказывается для них неожиданным гостем.

Благодать – это источник всякой жизни и всякого бытия, это сила освящения и будущего преображения, то есть бесконечная цель сотворенного мира, а оскудение благодати – это умирание мира и апокалиптические катастрофы как видимые признаки его агонии. Именно здесь открывается другой аспект монашества – как особого, ни с чем не сравнимого служения миру. Монах через очищение сердца, молитву и аскезу стремится стяжать Божественный свет в своей душе, но этот свет является в то же время и стержнем мироздания; и потому свет, который стяжал монах в своем сердце, преображает весь мир. Он вдыхает в него жизнь, можно даже сказать, что этот свет реанимирует умирающее человечество, он противостоит разрушительной, центробежной силе греха, и если бы не молитвенники за мир, если бы не носители духовного света, то, может быть, мир уже изжил бы себя.

Почему творят чудеса не только молитвы святых, но даже вещи, принадлежавшие им? Почему обладает цельбоносной силой вода из вырытых их руками источников? Почему христиане стремятся посетить те места, где жили святые, хотя бы от их келий не осталось уже и следа? Потому что Дух Святый не только освящает душу, но и само вещество делает иным. Поэтому благословение и молитвы святых изводят из земли источники, пустыни превращают в цветущие сады. И также напротив – любой грех не только убивает человеческие души, но даже и землю иссушает и как бы опаляет проклятием. Убиена бысть земля их кровьми (Пс. 105:38), – говорил псалмопевец Давид о человеческих жертвоприношениях язычников. Поэтому борьба благодати с грехом является движущей силой бытия человечества и солью земли. Поэтому монах, стремящийся стяжать Божественный свет в своей душе, является самым большим благодетелем для того самого мира, который он отверг и покинул. Древние отцы называли монашество ангельским образом, потому что преимущественно монашество является носителем на земле незримого Божественного света. Первый свет – Святая Троица, второй – ангелы, третий – монахи, молитвенники за мир. Мистическое учение о Божественном свете, являющееся сердцем Православия, чуждо миру. Мир знает только внешнюю добродетель и внешний подвиг.

Монашеская жизнь – искание Фаворского света. Мир не может вместить в себя этот свет. Религиозный рационализм стремится к стяжанию добрых дел, а не благодати, и этим самым превращает христианство из религии сердца в поведенческую систему с арифметической таблицей заслуг и воздаяний, грехов и наказаний, то есть в плоскую морализацию. Характерно, что учение о Фаворском свете, пронизывающее всю патристику, рационалистический Запад называет ересью паламизма и суеверием исихастов. Черта разделения между восточным и западным христианством прошла не только через образ догматов и церковной структуры, но и через область мистики. Отрицая Фаворский свет как предвечную энергию Божества, католические богословы рассматривают его как временный, сотворенный образ, как манифестацию Божественной силы. Католики и рационалисты в Православии потеряли ви́дение различия между свойствами духа и души, подменили одно другим, запутали их в гордиев узел и тем самым узаконили господство низшего над высшим. Для развития душевных сил и способностей не нужно ни безмолвия, ни поста, ни внутренней молитвы, ни борьбы с помыслами, ни искоренения страстей. Там предлагается другое – обогащение ума внешними знаниями через науку, философию и т. д., утончение сублимаций эмоций через искусство. Там нужно изящество, блеск и вдохновение, поэтому душевному развитию соответствует не пустыня, а театр, не внутренняя молитва и безмолвие духа, а яркие образы и эвристические мысли.

Душевные взлеты вызывают рукоплескание мира, к истинной духовности как включению в вечность он остается глухим и слепым. Это относится не только к тем, кто живет на уровне низменных инстинктов, но также и к изысканным эстетам. Примером может послужить Байрон, который отзывался о монашестве весьма скептически, но в то же время одобрял монахов мхитаристов за их широкую издательскую деятельность и любил отдыхать в их венецианском монастыре. Байрон, сумевший воплотить в своих творениях самые тонкие нюансы человеческих чувств и переживаний, оказался неспособным увидеть другую – надмирную, духовную красоту, как глаз и слух не могут уловить вибрацию волн за пределами диапазона их восприятия. С постепенным падением духовности рационализм в виде схоластики и затем религиозного материализма постепенно вытесняет мистику, он стремится превратить саму религию в утилитарную систему общественных отношений, превратить ее в мирской институт с программой «всё для счастья человека». Разумеется, заменив вечное временным, небесное земным, религиозные рационалисты стремятся ассимилировать монашество с миром, включив его в свою глобальную, гуманистическую программу.

Когда-то монахи были тайноводителями мирян. Монашество было подобно Марии, которая в безмолвии духа сидела у ног Иисуса, внимая Ему и слагая в сердце Его слова. Мир хочет превратить Марию во вторую Марфу, которая заботится и хлопочет о многом, может быть, и нужном, но не самом главном. Марфа служит Иисусу, и ее служение тоже благословенно, пока она не упрекает сестру.

Ответ Господа Марфе мир не расслышал до сих пор. Апостол Павел сравнивает Церковь с телом, составленным из многих членов, где глаз не может быть рукой, а рука – сердцем (см.: 1 Кор. 12, 12–27). Святитель Василий Великий говорит: «Служение Церкви разнообразно». Каждый должен делать то, к чему он призван.

В этом мистическом Теле Христа монах должен нести служение, свойственное ему – быть сердцем этого тела. Хотя Господь, открывая картину будущего Страшного Суда, говорит о телесной милости, но это потому, что Он берет общие добродетели, доступные для всех, а монашество дает миру то, что не может дать никакой мирской подвиг. Несмотря на все бедствия и лишения, которые испытывает человечество, самый страшный голод – духовный, и потому самая высокая милость не телесная и не душевная, а так же – духовная. К телесной милости способны не только христиане, но и иноверцы, и атеисты: здесь – сострадание к человеку как к живому существу. К душевной милости – христиане, живущие в миру, а к духовной – преимущественно аскеты.

Монашество хранит учение о внутренней молитве, об очищении сердца от страстей в борьбе с демонами, о том, как достигается боговидение. Оно учит, как стяжать Фаворский свет. Молитва и борьба со страстями необходимы и для мирян. Но только аскеты, которые со светильником – Иисусовой молитвой – вошли в свое сердце, смогли увидеть его сокровенные глубины, темные лабиринты человеческой души, через свой мистический опыт воспринять и почувствовать состояние души другого человека и стать путеводителями для других на их духовном пути. Поэтому и духовных отцов выбирали преимущественно из монахов.

Монастырь – это сторожевая башня Церкви. Существовал и существует подвиг старчества, когда монах после многолетних трудов достигнув состояния, близкого к бесстрастию, открывает дверь своей келии для тех, кто нуждается в духовном наставлении и утешении. При этом он должен не оставлять внутренней молитвы и среди людей чувствовать себя как в пустыне. Поэтому старчество – это подвиг, требующий особой благодати Божией.

Обычно бывает по-другому: когда монах покидает келью, расстается с безмолвием и идет в мир, то свет молитвы, окружавший его, меркнет и гаснет. Тогда мир видит в таком монахе не свет, а человеческие немощи, и не спасается через него, а, скорее, соблазняется им. Мы знаем святых, которые покидали затворы по любви к людям, но это было не началом, а венцом их подвигов и совершалось по особому откровению Божиему. Апостол Петр говорит Христу: вот, мы оставили все и последовали за Тобою (Мф. 19, 27). Экзегеты видят в этих словах самую высокую степень отречения от мира, большую, чем готовность жертвовать собой. Оставить все – значит, оставить свои помыслы, отвергнуть свои суждения, отказаться от своих чувств и желаний, очистить свой ум не только от греховного, но и от всего преходящего. Отвергнуть все – это больше, чем жить и трудиться ради Христа. Это жить одним Христом. Мы уже говорили, что монашество неразрывно связано с учением о Фаворском свете как вечной Божественной силе, которая животворит и освящает мир. Господь назвал благодать живой водой и сказал, что испившие ее сами становятся источником для жаждущего мира (см.: Ин. 4, 10, 14; 7, 37–39). Поэтому сердца молитвенников обращаются в те уста, которыми земля пьет небесную благодать.

В XIV веке богословы-рационалисты клонящейся к закату Византии, ядром которых была прокатолическая партия Григория Акиндина, пытались представить учение о Фаворском свете ересью, а афонских исихастов – невежественными фанатиками. Главным защитником святоотеческой традиции выступил афонский монах и затворник Григорий Палама, впоследствии архиепископ Фессалоникийский, прославленный святитель. Этот спор получил такой широкий резонанс, что для его разрешения царь и патриарх были вынуждены созвать несколько соборов.

Рационалисты, отвергая учение о предвечном Божественном свете, отвергали и значение православного аскетизма для мира и Церкви и рассматривали внутреннюю Иисусову молитву как субъективный, психологический феномен. (Характерно, что некоторые из противников святителя Григория эмигрировали впоследствии в Италию и приняли католицизм.)

Рационалисты апеллировали к философии, то есть к непросвещенному благодатью человеческому рассудку, привыкшему вращаться в кругу временного и конечного. Они желали определить явление сверхлогического духовного мира через аристотелевские силлогизмы, комментировать Евангелие диалогами Платона. Другая, православная сторона являлась носительницей патристической традиции и монашеского предания. Хотя среди афонских монахов было немало людей, имеющих блестящее философское образование и владеющих всеми приемами диалектики, но они в качестве главного критерия истины принимали опыт святых отцов, восточных мистиков и аскетов. О Фаворском свете может знать только тот, кто стяжал его сам. Представители афонских монастырей писали в своем «Томосе», что существует три вида света. Первый – физический, материальный, чувственный свет, в котором человек видит предметы мира. Этот свет доступен не только человеку, но и остальным живым существам. Здесь человек не имеет преимуществ перед зверем или муравьем, это свет телесный.

Второй вид света присущ только человеку. Это интеллектуальный свет – свет ума. В этом свете человек может представлять отдаленное, вспоминать прошлое, предполагать будущее; это свет науки, философии и искусства. Он может быть ярким и интенсивным, но он так же принадлежит земле – этой временной жизни. Он представляет собой естественную психическую способность человека. Этот свет не может озарять метафизических глубин бытия. Это душевный свет.

Но есть еще третий вид света, свет духовный, предвечный и несотворенный, который открывается подвижникам через очищение сердца молитвой и созерцанием. Это свет веры, свет духовных прозрений и интуиций, свет Фаворского Преображения; это свет невещественный, но он может видимо сиять в святых, преображая их души и тела и делая их подобными Христу. Монашество – это искание Фаворского света и созерцания мистической красоты Божества. Поэтому монашество – внутренняя, сокровенная жизнь, неведомая миру. Западная Церковь отвергла учение о трех видах света, отвергла сущность самого монашества, оставив лишь его форму. Рационалисты хотят превратить монашество из тайны любви человеческой души к Богу в видимое служение человечеству, хотят переложить «Песнь песней» на язык прозы. Западная Церковь разделила монашество на специальности с определенными заданными программами. Монашеские обеты рассматриваются как целесообразные и удобные формы для совершения добрых дел, каждый монашеский орден (то есть отрасль деятельности) имеет свой общий устав, причем характерно, что уставы эти постоянно корректируются и изменяются – в соответствии с изменяющимися требованиями современности.

Надо отметить, впрочем, что существуют у католиков монастыри с очень строгим уставом, вплоть до пожизненного запрещения выходить из монастырской ограды. Это говорит о том, что монашество как потребность человеческого духа в глубине своей неискоренимо. Однако такие монастыри не характерны для западного мира, они представляют собой исключение. В то же время даже такие ордена, как иезуиты и доминиканцы, явили немало примеров самоотверженного служения своей идее, вплоть до мученичества; но еще более явили они примеров ошибок и соблазнов как диковинный симбиоз гибридов, которые деформируются и ломаются в своем противоречии.

Монашество – это внутреннее и внешнее удаление от мира. В этом смысле монах похож на оранжерейный цветок. Когда холод мира пробирается в щели оранжереи, цветы погибают, а на их месте вырастает более живучая трава. Несоответствие между монашескими обетами и постоянным пребыванием в миру вызывает глубокую внутреннюю неудовлетворенность. Эта неудовлетворенность может быть подавлена силой воли, загнана внутрь, но не искоренена. Она может периодически проявляться в бурных вспышках страстей или в гордом самомнении.

Мы говорили о рационализме как о характерном явлении в западном монашестве, однако теория добрых дел может породить душевный мир мистики, где рационализм вытесняется культом эмоций. Это мистика яркого выражения поэтических вдохновений, экстатических состояний. Человек становится гурманом своих собственных переживаний. Эта чувственная мистика может достигать такого напряжения, что у ее последователя появляются стигматы-раны на руках и ногах от визуального представления Иисуса, распятого на Кресте, и от горделивого отождествления себя с Ним.

Да, и православная мистика говорит об уподоблении Христу, но через внутренний подвиг очищения сердца, через стяжание Духа Святаго. В католической мистике этого уподобления стремятся достичь посредством внешнего подражания и ярких образных медитаций. Православный аскет никогда не сопоставляет себя со Христом, напротив, чем ближе он к Богу, тем больше открывает ему благодать глубины его сердца. Он видит себя как бы прокаженным – в язвах и гнойниках греха. Чем выше его духовность, тем яснее он видит, как в темных безднах его души гнездятся все человеческие пороки, как змеи, свившиеся клубком в своей норе. Он видит в себе самом падение всего человечества. Православный монах сравнивает себя не со Христом, а скорее с демоном и надеется не на свои добрые дела, а единственно на любовь и милосердие Божие.

Благодать скрывает от православного подвижника меру его совершенства: где горделивое самолюбование, там нет благодати. Восторженное, эмоциональное состояние или иссушает покаяние, или делает его внешним и театральным. Пример – секта самобичевателей, которые собирались толпами, ходили по городам и селам и на площадях секли себя бичами до крови, громко выкрикивая свои грехи. Один из выдающихся представителей католического аскетизма Франциск Ассизский сказал: «Я акробат Божий». Иезуиты организовывали представления, торжественные шествия с зажженными факелами, похожие на маскарады, и на папертях церквей устраивали театральные зрелища на церковные темы.

Православным монахам была чужда подобная показность, их подвиг проходил втайне от мира, они не привлекали народ искусственными методами. Сама благодать Божия притягивала к ним человеческие сердца. Поэтому-то люди и шли в пустыню для встречи с подвижником, днями стояли у монастырских врат, чтобы лишь увидеть его и взять у него благословение. Они интуитивно стремились войти в то поле незримого духовного света, в котором находится подвижник, стяжавший благодать и внутреннюю молитву. В этом свете, как в лучах Божественной любви, согревались и оттаивали их сердца, с души спадала темная, жесткая чешуя греха. Они соприкасались с другой жизнью, чувствовали дыхание вечности.

Такая встреча с аскетом и общение с ним оставались самым большим событием в жизни человека, событием, которое не забывается никогда. Этот свет больше, чем все книги, открывал человеку смысл его жизни, страданий и борьбы. Встреча со святыней – прикосновение к тайне будущего века. Святые отцы говорили: «Истинное добро может творить только благодать». Можно добавить: высшее добро – это сама благодать. В общении со святыми люди получали неизъяснимую силу, внутренне преображались. Если сказать образно, то свет, сияющий в сердце святого, отражался в душах людей, как отражается отблеск солнца в обращенных к нему зеркалах.

Жизнь, посвященная безмолвию и молитве, труднее, чем подвиги милосердия. Творить молитву в глубине сердца – значит вступить в битву с силами ада, которые стремятся потушить огонь молитвы, разбросать и рассеять слова, как песок. В патериках рассказывается много случаев, когда демон уговаривал монахов выйти из уединения, чтобы творить добрые дела в миру. По тому, с какой силой противостоит демон молитве, можно судить, насколько она ненавистна ему. Кажется, что весь ад обрушивается на молитвенника, как волны реки – на преграду, ставшую на их пути. Иногда эта духовная борьба бывает настолько мучительной и требует такого напряжения сил, что человек готов, кажется, предпочесть молитве любую, самую тяжелую работу. Потому святые отцы и говорили: «Дай кровь и прими Дух». Монашеская жизнь – это восхождение ввысь по ступеням, залитым собственной кровью. Этого не видит и не понима

Монашество как Таинство Церкви / Православие.Ru

Доклад постоянного члена Священного Синода,
председателя Отдела внешних церковных связей РПЦ МП
митрополита Волоколамского Илариона на конференции
«Монастыри и монашество: традиции и
современность» (Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 23
сентября 2013 года).

Последние
двадцать пять лет в жизни нашей Церкви ознаменовались
беспрецедентным увеличением числа монашеских обителей.
Если четверть века назад на всю многомиллионную Русскую
Церковь их было около двадцати, то сегодня их более
восьмисот, причем ни одна из них не пустует. Не менее
десяти тысяч человек — мужчин и женщин — за
эти годы приняли монашеский постриг. Само по себе это
явление, особенно на фоне рассуждений о наступлении
«постхристианской эпохи» и оскудении
монашеских призваний в странах Запада, заслуживало бы
отдельного исследования.

Что влечет людей в монастырь? Почему юноши и девушки в
расцвете сил оставляют этот мир, лишают себя радостей
семейной жизни и встают на тесный и тернистый путь
иноческого жития? Для меня эти вопросы не являются
отвлеченными. Я стал монахом в далеком уже 1987 году, а
впервые пришел в монастырь в начале 80-х, когда о
каком-либо религиозном возрождении в нашей стране никто не
мог и помыслить. Монашеское возрождение, свидетелем и
участником которого я стал, не имеет никаких объяснений,
кроме того, что великое чудо Божие свершилось над нашим
народом, приклонил Господь милость Свою к нам и Сам
призвал тысячи людей на монашеский путь. И что удивительно
— люди откликнулись на этот призыв и своими руками
стали воссоздавать монастыри там, где они когда-то стояли,
и строить новые там, где их никогда не было.

Когда, начиная с 1988 года, монастыри стали с молниеносной
быстротой возникать на нашей земле, в них не могло быть
того преемства традиции, которое было характерно для
дореволюционного русского монашества. В большинстве
монастырей жизнь начиналась с нуля. Отсутствие духовного
опыта у иноков и инокинь восполнялось пламенной верой и
надеждой на божественную благодать, «всегда немощная
врачующую и оскудевающая восполняющую».

Особые условия, в которых происходит возрождение
монастырей в Русской Церкви, требуют особой вдумчивости
при обсуждении различных аспектов монашеской жизни и
особого внимания Священноначалия к этой проблематике. В
данном контексте безусловно важным событием стала
подготовка «Положения о монастырях и
монашестве», ныне вынесенного на всенародное
обсуждение. Считаю очень своевременным обсуждение этого
Положения.

В своем докладе я остановлюсь на некоторых аспектах
монашеской традиции, которые, как мне кажется, заслуживают
внимания в свете дискуссии, развернувшейся вокруг проекта
«Положения» в монашеской среде и в среде
епископата.

1. Подготовка к монашескому постригу

Скажу сначала несколько слов о том, что предшествует
принятию пострига.

В современной монастырской практике, отраженной в
«Положении», различаются следующие степени
подготовки к монашескому постригу: трудничество,
послушничество и иночество (рясофор). Эта классификация
наводит на ряд вопросов.

Прежде всего, кто такой «трудник», и каково
его положение в монастыре? Понятие «трудник»
не встречается ни в одном классическом монашеском тексте
— ни византийском, ни русском. Сам этот термин
появился уже в новое время и применяется к мирянам,
которые на добровольной основе трудятся в монастырях.
Многие из этих мирян — люди семейные: они приезжают
на послушание в монастырь на два-три месяца, а затем
возвращаются к своим семьям. Некоторые благочестивые
миряне таким образом проводят свой отпуск, приезжая в
монастырь иной раз целыми семьями. Совсем не все
монастырские трудники имеют целью в дальнейшем принять
монашество.

В связи с этим мне представляется не вполне оправданным
представление о трудничестве как необходимом этапе на пути
к монашеству. В проекте «Положения» это
представлено именно так: сначала человек поступает в число
трудников, затем, не ранее чем через год, «по
завершении испытательного срока игумен может принять
решение о принятии трудника в число братии монастыря в
качестве послушника». Но разве пребывание человека в
монастыре в качестве послушника само по себе не является
испытательным сроком?

Трудники и послушники нередко несут в монастыре одни и те
же послушания, работают вместе. И, тем не менее, между
этими двумя служениями есть существенная разница. Трудник
— это гость, который приехал для того, чтобы помочь
монастырю; кто-то из трудников может в дальнейшем стать и
послушником, и монахом, но до тех пор, пока он является
простым трудником, он — не член общины. Послушник же
является полноправным членом монашеской общины, хотя и
находящимся на испытании.

В свете сказанного мне представляется, что трудничество не
должно быть обязательным этапом на пути к монашеству.
Таким обязательным этапом должно быть только
послушничество.

Таковое у нас сегодня существует в двух формах — без
права ношения монашеской одежды и с правом ее ношения.
Вторая форма именуется рясофором или иночеством.
Существует весьма древний чин пострижения в рясофор с
возможным наречением нового имени.

Является ли рясофорный послушник, или инок, монахом? По
моему глубокому убеждению, не является. Почему? Потому что
он не давал монашеских обетов. Именно произнесение
монашеских обетов дает право человеку называться монахом,
а не облечение в монашеские одежды и не пострижение
власов.

В этом смысле мне не вполне понятно, почему рясофорные
иноки, принимающие сан священника, у нас называются
иеромонахами. Более правильно было бы называть их
«священноиноками».

Думается, права и обязанности рясофорных иноков должны
быть более ясно прописаны в «Положении». Этому
типу послушинчества в документе уделено наименьшее
внимание, и сущность его не раскрыта. При этом отмечается,
что «оставления монастыря рясофорными иноками
является каноническим преступлением», тогда как об
оставлении монастыря монахами мантийными сказано, что оно
является «тяжким преступлением перед Богом, Которому
даются монашеские обеты». Кажется, было бы
справедливым более четко дифференцировать между иноками,
не дававшими обеты, и монахами, дававшими обеты. Уход из
монастыря мантийных монахов действительно является
каноническим преступлением, тогда как в отношении ухода из
монастыря рясофорного инока можно было бы, мне думается,
найти иную, более милосердную формулировку.

2. Монашеский постриг как Таинство Церкви

Монашеский постриг в современной Русской Православной
Церкви существует в трех видах: рясофор, малая схима (или
мантия) и великая схима. О рясофоре сказано было выше.
Собственно монашеским постригом, с произнесением обетов,
является малая и великая схима.

Даже беглый взгляд на чинопоследования пострижения в малую
и великую схиму показывает, что речь, по сути, идет об
одном и том же священнодействии. В последовании великой
схимы на 80 процентов повторяются не только молитвы из
последования малой схимы, но даже и произносимые
постригаемым обеты. Великосхимник фактически вторично
произносит те же обеты, которые он уже давал при
пострижении в малую схиму.

Вопрос о том, как сложились эти два чинопоследования, мы
оставляем за рамками настоящего доклада[1]. Скажу лишь о том, что деление на
малую и великую схиму не было изначальным и до сего дня
не является общепринятым в православной традиции.
Преподобный Феодор Студит считал такое деление
необоснованным: «Не давай так называемой малой
схимы, а потом как бы великой, ибо одна схима, подобно
Крещению, как это было в обычае у святых
отцов»[2]. Современное афонское монашество не
знает малой схимы: послушника постригают сразу в
великую схиму. У нас же великая схима — явление
весьма редкое: в нее, как правило, постригают лишь
престарелых или тяжело больных монахов, которые не
несут обычных монастырских послушаний.

Необходимо ли сложившуюся у нас систему менять, приближая
ее к афонской? Полагаю, что нет. И не столько потому, что
постриг в великую схиму, на мой взгляд, не прибавляет
ничего принципиально нового к ранее совершённому постригу
в малую схиму, сколько потому, что малая схима (мантия)
является полноценным монашеским постригом, обладающим
всеми характеристиками церковного Таинства.

Я не оговорился: монашеский постриг, будь то в малую или
великую схиму, нельзя считать простым обрядом. Глубоко
убежден в том, что постриг является одним из Таинств
Церкви. Именно так он именуется в самих текстах
последований пострижения в великую и малую схимы, а также
Ареопагитском корпусе[3] и в трудах святителя Григория
Паламы[4].

Хорошо известно, что ограничение количества церковных
Таинств числом семь — следствие влияния католической
схоластики на православное богословие. Останавливаться на
этом сейчас не вижу никакой надобности, так же как и не
вижу необходимости в том, чтобы это официальное число
расширять до восьми или более. Хотел бы лишь подчеркнуть
особый, таинственный характер монашеского
пострижения, не позволяющий отнести его к числу простых
обрядов, таких, например, как освящение автомобиля или
даже пострижение в чтеца.

В чем отличие Таинства от обряда? Думаю, прежде всего, в
том, что в Таинстве происходит изменение чего-то одного во
что-то другое, обретение лицом или предметом нового бытия.
Это изменение в восточно-христианской литургической и
богословской традиции обозначается термином
«преложение» (в латинской традиции
употребляется сходный по значению, хотя и не вполне
идентичный термин «пресуществление»). В
Таинстве Крещения, например, вода обычная прелагается в
воду святую, носительницу благодати Божией, а принимающий
Крещение прелагается из ветхого человека в нового. В
Таинстве Евхаристии хлеб и вино прелагаются в Тело и Кровь
Христа, а причащающиеся их соединяются с Богом не только
духовно, но и телесно, и их человеческое естество
изменяется, прелагается.

В чине монашеского пострига мы видим элементы, которые
сближают его с этими Таинствами, прежде всего с Крещением.
Это и монашеский искус, напоминающий нам о практике
оглашения, и перемена имени, и облачение в новые одежды, и
даже пение «Елицы во Христа крестистеся». О
монашестве как о втором крещении, в котором прощаются все
прежние грехи человека и он начинает новую жизнь,
говорится неоднократно в аскетической литературе.
«Тот, кто еще не стал монахом, пусть станет им при
кончине своей: ибо это — величайший дар, царская
печать, второе крещение, — от грехов очищает, подает
дары и благодати, вооружает и знаменует, спасает от
врагов, Царю представляет и делает Его другом»,
— говорит святитель Симеон Солунский[5]. В «Эвергетиносе» мы
читаем историю о прозорливом старце, сказавшем:
«Силу, которую я видел сходящей на крещаемого, я
видел также и под монашеским облачением в момент
пострига»[6].

Для того чтобы понять богословский смысл того или иного
чинопоследования, лучше всего обратиться к его тексту. В
чине пострижения в малую схиму как слово
«таинство», так и слово «крещение»
используются применительно к монашескому постригу.
«Ты приступил к этому великому таинству»,
— говорит постригающий, обращаясь к постригаемому. В
чине же пострижения в великую схиму читаем: «Дал еси
нам еже мощи обновити благодать крещения: исповеданием,
жития чистотою, слез покаянием», и далее: «О
нового звания! О дара тайны! Второе крещение приемлеши
днесь, брате, богатством Человеколюбца даров, и от грехов
твоих очищаешися»[7].

Приведенные выше свидетельства подкрепляются еще и тем
фактом, что монашеский постриг, как и Таинства Крещения,
Священства и Брака, уже в V—VI веках был соединен с
Евхаристией, что убедительно показывает нам, насколько
большое значение ему тогда придавалось.

Еще одну параллель между монашеским постригом и Крещением
нам демонстрируют каноны нашей Церкви, из которых следует
мысль о неповторяемости пострига. Эта же мысль нашла свое
отражение и в трудах преподобного Феодора Студита[8].

Стоит отметить, что ни о каком буквальном «втором
крещении» речи ни идет, ибо Церковь ясно исповедует
«едино Крещение во оставление грехов». Если
Крещение делает человека новой тварью во Христе (2 Кор.
5:17-21), то монашество вводит члена Церкви в новое
состояние — причисляет его к ангельскому образу,
жизни в девстве ради Царствия Небесного (Мф. 19: 12).

Приведенные выше свидетельства церковного Предания
убедительно показывают веру Церкви в то, что в Таинстве
монашеского пострига, в меру благого и
свободного произволения
постриженника отложить
ветхого человека и облечься в нового, ему прощаются
содеянные грехи и сообщаются дары благодати Духа Святого
для укрепления его на избранном пути.

Перемена имени при постриге имеет особый смысл, подобный
наречению имени в Таинстве Крещения. Мы знаем еще из
Ветхого Завета, что, когда Господь избирал человека на то
или иное служение, Он нередко давал ему новое имя. Иисус
Христос тоже давал Своим ученикам новые имена. Перемена
имени означает вступление человека в новые отношения с
тем, кто дает ему новое имя: эти отношения наиболее точно
описываются традиционным монашеским термином
«послушание». Принятие нового имени становится
первым актом послушания со стороны постригаемого,
совпадающим по времени с принятием монашеских обетов.

В свете сказанного глубоко убежден в том, что выбор имени
является исключительной прерогативой постригающего: не
может то или иное имя быть дано монаху по его просьбе. В
последнем случае наречение имени как символ власти
постригающего над постригаемым в значительной степени
теряет свой смысл.

Сейчас существуют разные традиции выбора имени при
постриге. Некоторые игумены или архиереи дают постригаемым
имена святых, в день которых совершается постриг, или
святых, особо почитаемых в той или иной обители.
Существует обычай (не основанный, насколько мне известно,
ни на каких письменных источниках) давать монаху имя,
начинающееся на ту же букву, что и его прежнее мирское
имя. Один архиерей говорил мне, что выбирает имя
постригаемому по жребию: кладет бумажки с несколькими
именами в чашу, а потом вынимает одну из них. Все эти
способы, на мой взгляд, вполне легитимны, коль скоро не
нарушается основной принцип: выбор имени зависит
исключительно от постригающего, а не постригаемого.

Хотел бы обратить внимание на распространённую ныне
практику коллективных постригов. Эта практика, конечно,
вполне допустима, как и практика коллективных крещений,
которая у нас по необходимости была распространена в
1990-х годах, когда иной раз пастырю приходилось крестить
по 200—300 человек за один раз. Но чинопоследования
крещения и пострига не предполагают совершение этих
Таинств над несколькими людьми одновременно. Полагаю, что
там, где это возможно, следует возвращаться к практике
индивидуального пострига. Не случайно ведь в Православной
Церкви (в отличие от католической) существует правило,
согласно которому за одной литургией нельзя рукоположить
более чем одного диакона, священника и епископа. Такие
важные события в жизни человека, как крещение, постриг и
хиротония заслуживают того, чтобы не быть совмещенными с
аналогичными событиями в жизни других людей.

Сама форма монашеского пострижения должна символически
отражать тот путь, на который становится человек, оставляя
родных и друзей. Ибо даже войдя в монашеское братство, он
должен оставаться странником, по мысли аввы
Агафона[9]. Монашеское братство окружает
постригаемого в момент совершения над ним пострига, но
для него самого решение стать монахом является личным и
индивидуальным. Текст чинопоследования пострига требует
от постригаемого максимального осознания совершающегося
и предельной индивидуальной ответственности за
принесенные обеты перед Христом, от руки Которого он и
принимает пострижение. Это важное педагогическое
значение последования несколько умаляется коллективным
произнесении обетов с неминуемо возникающей при этом
суетой.

Хотел бы коснуться важной проблемы, затронутой в
«Положении о монастырях и монашестве», —
пострига по принуждению. Правило 40-е Трулльского собора
ясно говорит, что постригающему надлежит принимать твердый
обет жизни по Богу, исходящий из ведения и
рассуждения[10]. Очевидно, что постриг, совершившийся
вопреки этому важнейшему правилу, можно признать
недействительным.

Однако для того, чтобы вопрос о действительности пострига
решался на основе определенных, четко выраженных
критериев, необходимо установить их. В частности, мне
представляется справедливым, чтобы в
«Положении» был указан конкретный возраст
«монашеского совершеннолетия», поскольку в
разных странах совершеннолетие трактуется по-разному.
Полагаю, что не следует постригать лиц моложе 20 лет, в
виде исключения возраст может быть снижен до 18 лет.

Кроме того, следует четко оговорить, в каком случае
постриг может считаться совершённым по принуждению. Ведь,
в конце концов, постригаемый сам дает обеты, сам их
произносит — и, как правило, не под дулом пистолета,
не под пытками и не под угрозой физической расправы. Можно
ли, например, считать принуждением настойчивую
рекомендацию или даже требование духовника, архиерея или
игумена? Думаю, что нет. Мы должны сделать все возможное,
чтобы исключить случаи оказания психологического давления
с целью принуждению к постригу, разъясняя смысл пострига
как самим постригаемым, так и тем, в чьих руках находится
власть облекать в монашескую схиму. Виновного в
принуждении к постригу, если факт принуждения будет
установлен церковным судом, должно ждать суровое
наказание, вплоть до извержения из сана. Для кандидата же
свободное решение должно быть непременным условием
пострига, и я полагаю вполне справедливым требовать от
всех без исключения кандидатов на монашество письменное
прошение, которое свидетельствовало бы об их свободном и
добровольном желании вступить в число
иночествующих[11].

Вопрос о действительности пострига, совершённого с
нарушениями указанных выше условий, как мне кажется, не
может решаться без учета мнения самого постриженного. Если
рассмотреть примеры насильственного пострижения, имевшие
место в истории, то мы увидим, насколько
важным было личное отношение постриженника к
совершившемуся. Известен случай насильственного
пострижения Василия Шуйского с целью устранения в нем
претендента на монарший престол. Тогда Патриарх Ермоген
признал его постриг недействительным, а монахом объявил
Михаила Салтыкова, произносившего обеты за постригаемого.
Впрочем, в случае если не сам постригаемый произносит
обеты, подобное решение вполне логично: монахом должен
считаться тот, кто произносил обеты.

Иной пример мы видим в жизни преподобной Софии
Суздальской, которая была насильственно пострижена по воле
ее супруга царя Василия III и выказывала свой протест по
этому поводу самым откровенным образом. Однако позже
приняла свою участь как действие Промысла Божия, вела
подлинно благочестивую монашескую жизнь, за что и была
причислена к лику святых.

В случае если сам постриженный в монашество с нарушением
вышеуказанных условий обращается к Священноначалию с
просьбой считать его постриг недействительным, должны быть
исследованы все сопутствующие обстоятельства. Думаю, что
несовершеннолетие постригаемого, нахождение его не в
здравом уме, произнесение монашеских обетов не им, а
кем-либо от его имени, принятие пострига под угрозой
физической расправы или под какой-либо иной подобной
угрозой являются достаточными основаниями для признания
пострига недействительным. Если же постригаемый был
совершеннолетним и находился в здравом уме, но при этом не
вполне свободно принимал решение о постриге, а, например,
под влиянием духовника и архиерея, решение должно
приниматься Священноначалием с учетом рекомендаций
церковного суда.

Следует также четко оговорить, какие права имеет в Церкви
человек, чей постриг признан недействительным. Может ли он
венчаться? Может ли он после венчания принять диаконский и
священнический сан? Полагаю, что эти моменты должны быть
оговорены в «Положении».

Не могу не согласиться с теми авторами отзывов на
«Положение», которые вполне справедливо
указывают, что «монашеская жизнь в России на большей
своей территории только возрождается после страшных
репрессий, гонений и испытаний советского периода».
Однако мне кажется слишком радикальным делаемый ими вывод:
«Если позволить братии или сестрам выбирать игумена
(игумению) обители, в которой нет преемственности, и
отсутствует монашеские традиции, то выборы могут
осуществляться по принципу личной симпатии и панибратства,
потворствуя человеческим слабостям и греховным
наклонностям. В таких условиях выборы могли бы только
закрепить существующие искажения монашеской жизни, сделать
невозможным их исправление».

3. Монастырь как община

Перейду теперь к тому, что следует за постригом. Приняв
монашество, человек вступил на путь иноческой жизни и стал
членом духовного братства оставивших все и последовавших
за Христом. Предполагается, что именно эта духовная община
станет той школой служения Господу (преп.
Венедикт Нурсийский)[12], в которой человек, познавая себя и
свои немощи, будет обнаруживать в себе пространство для
внутреннего делания, будет возрастать в том духовном
совершенстве, ради которого и пришел в монастырь.

История монашества знает два основных типа устроения
монашеской жизни – общежитие и
отшельничество,[13] причем второе не может не следовать
за первым. Так, новоначальному монаху не
рекомендовалось уходить в отшельничество или затвор,
пока он не пройдет определённый срок искуса в
общежительном монастыре или скиту под руководством
духовника[14]. Строгий распорядок дня, чередование
общей молитвы, труда и назидательных чтений призваны
были сообщить монаху способность не только к
сосредоточенности и личной дисциплине, но и к
ответственности и чуткости в отношениях с каждым членом
монашеской общины. Таким образом, общежительные
монастыри реализуют основной принцип христианской
любви, выраженный святым апостолом и евангелистом
Иоанном Богословом: Кто любит Бога, тот должен
любить и своего брата
(1 Ин. 4: 21). Ведь кто
не любит своего брата, которого видит, тот не может
любить Бога, Которого не видит
(1 Ин. 4: 20).

Главой монашеской общины как духовной семьи является
игумен. Согласно уставу святителя Василия Великого[15], он несет ответственность перед Богом
за врученную ему обитель в целом и за каждого брата в
отдельности. В монашеском братстве начальствующий
должен быть первым для всех примером любви,
руководствуясь заповедью Спасителя: Кто из вас
больше, будь как меньший, и начальствующий — как
служащий
(Лк. 22: 26).

Разумеется, благочинно устроенная жизнь невозможна в
монастыре без послушания игумену, распространяющегося как
на духовную жизнь инока, так и на внешнюю дисциплину,
частью которой являются различные, в том числе трудовые
обязанности. Последние должны занимать столько места в
жизни монаха, сколько необходимо, чтобы он мог участвовать
в суточном круге монастырского богослужения, читать
духовную литературу и иметь время и силы для келейной
молитвы. Ибо ни внешняя дисциплина, ни
многопопечительность трудовых послушаний не должны
подменять собой главного, ради чего человек поступил в
монастырь: внутреннего делания, очищения и хранения
сердца. Именно к этой цели направлен весь уклад
монастырской жизни с суточным богослужением, которое
составлено монахами и для монахов, келейной молитвой,
духовным чтением, общением с опытными наставниками.

В настоящее время, в том числе и в связи с публикацией
проекта «Положения», возобновилась полемика
относительно того, должен ли игумен назначаться
Священноначалием или избираться братией. Единого мнения по
этому вопросу нет ни в монашеской среде, ни среди
епископата.

Читатель отзывов может предположить, что основной целью
поступления иноков в монастырь является потворство
слабостям и греховным наклонностям, и только жесткий
контроль Священноначалия способен предотвратить
самоуправство и панибратство монахов. Но как тогда
объяснить, например, выборность игуменов на Святой
Афонской Горе? Неужели мы можем сказать, что на Афон иноки
отправляются с целью потворства слабостям? И неужели
отношение афонских иноков к своему игумену-авве можно
описать термином «панибратство»?

Стоит отметить, что, согласно древним иноческим уставам,
традиции Святой Горы и практике, существовавшей в России
до революции 1917 года[16], игумен избирался на должность из
братии обители ее же насельниками (а игумения,
соответственно, насельницами женской обители). Через
это избрание братия входит с игуменом в особое духовное
родство, признавая его безусловный авторитет, видя в
нем носителя традиции монастыря и поэтому оказывая ему
послушание. Преподобный Феодор Студит именно в этом
избрании видел легитимность своей игуменской
власти[17].

Право братии монастыря избирать своего игумена является, с
точки зрения многовековой монашеской традиции, вполне
обоснованным. Однако вопрос о применении этого
права требует знания современного положения в обителях
нашей Церкви — с учетом того факта, что большинство
из них в последние 25 лет сложились вне той
преемственности монашеской традиции, которую мы можем
наблюдать, например, в афонских монастырях.

Дискуссия вокруг данной темы показывает, что в настоящий
момент мы еще не готовы к тому, чтобы выборность игумена
(игумении) стала нормой в наших монастырях. Однако это не
значит, что такая норма не может оказаться востребованной
когда-либо в дальнейшем. Кроме того, могут быть
рассмотрены варианты «промежуточного» решения
проблемы.

Например, в «Положение» может быть внесено
указание на то, что при выборе игумена (игумении)
Священноначалию следует учитывать мнение иноков (инокинь),
выраженное путем письменного или устного опроса, а может
быть и тайного голосования. Такие опросы или голосования
на практике уже применяются в некоторых обителях, где
архиерей считает нужным узнать мнение монашествующих о
предполагаемом кандидате на должность игумена (игумении).
Они дают возможность монашествующим выразить свое доверие
или недоверие тем или иным потенциальным кандидатам, а
архиерею, в ведении которого находится обитель,
почувствовать настроение братии (сестер). При этом
окончательное решение остается за Священноначалием, но, по
крайней мере, мнение братства (сестричества) в таком
случае может быть учтено.

Как отец братства иночествующих, игумен должен принимать
активное участие в жизни монастыря, постоянно участвуя в
богослужении, разделяя с братией трапезу, общемонастырские
дела и послушания. Отделение настоятеля от братства
— признак разрушения братства и начало упадка
духовной жизни монастыря.

Замечательно, когда настоятель монастыря проводит
регулярные беседы с братией о монашеской жизни. Такие
встречи могут быть залогом единства братии и взаимного
доверия в обители.

4. Духовное руководство

Прохождение поприща монашеской жизни невозможно без
мудрого духовного руководства. Послушание наставнику
— основа аскетической жизни инока. Польза послушания
несомненна и освящена многовековой историей монашеской
святости. Основа этого послушания — любовь монаха к
своему наставнику и доверие к его духовному опыту.
Поступающему в монастырь нужно быть крайне внимательным в
выборе наставника, дабы, по слову святого Иоанна
Лествичника, «не ввериться вместо кормчего едва
владеющему веслом, вместо врача больному, вместо
бесстрастного рабу страстей, и вместо пристани морю»
и дабы «не найти душе своей готового
крушения»[18].

Послушание инока своему духовному руководителю должно быть
свободным и непринужденным. Будучи опытным врачом,
духовник не должен злоупотреблять данной от Бога властью
«вязать и решить» (Мф. 18: 18).
«Истинного пастыря покажет любовь; потому что из
любви претерпел распятие наш Пастырь»,
— говорит преподобный Иоанн Лествичник[19].

В афонских монастырях, где должность игумена является
выборной, игумен естественным образом сочетает в одном
лице администратора и духовника. В наших же условиях
служения игумена и духовника, как правило, разведены.
Следует задать вопрос: насколько в таком случае уместно
назначение духовника всему братству волей и властью
игумена или архиерея? Не следует ли подумать о том, чтобы
должность духовника сделать выборной? Конечно, в таком
случае возрастает риск того, что у духовника как
выбранного братией будет больше авторитета среди
монашествующих, чем у игумена, назначенного сверху. Но
такой риск существует и вне зависимости от выборности
должности духовника: он заложен в самом феномене
разделения этих двух служений.

В «Положении» затрагивается вопрос о духовном
руководстве в женских монастырях и говорится, что оно
должно осуществляться священнослужителями, несущими
служение в обители[20]. При этом рекомендуется, чтобы
священнослужители женских монастырей избирались из
состава женатого духовенства[21]. Возникает резонный вопрос: чему
может научить монахинь женатый духовник, если он сам не
имеет опыта монашеской жизни?

Духовного руководства от монашествующих часто ищут и
миряне. Польза его несомненна, когда опытный духовный
наставник, ведя вним

Монашество — это… Что такое Монашество?

(от греч. monos — один, одинокий) — форма религ. жизни, которая характеризуется аскетизмом, удалением от общества, а также совокупность верующих, придерживающихся такого образа жизни. Монахи дают три традиционных обета: целомудрия, бедности и послушания, живут в особых помещениях (монастырях, лаврах).

Христиан. м. зародилось еще в эпоху античности в вост. провинциях Рим. империи (Египет, Сирия, Палестина). Вначале это было движение отшельников (анахоретов). Наиболее известные из них — Павел Фивейский и Антоний (III в.). Со временем, когда отшельники стали группироваться вокруг наиболее авторитетных своих представителей, возникло общежитийное (киновитийное) м.


Основателем этой формы м. считается св. Пахомий, создавший первую монашескую общину в 323 г. в Египте и написавший первый монашеский устав. М. зародилось не в среде духовенства, а среди мирян. Приверженцы м. стремились подражать идеалам первоначального христианства и буквально выполнять заповеди Иисуса Христа. Многие исследователи склонны видеть в начальном м. своеобразный протест против союза церкви и императорской власти. Первые монахи были почти поголовно неграмотны (в основном это бывшие сельские жители), теологич. и филос. искания были им чужды. М. привнесло в христианство много примитивных религ. представлений (о демонах, искушениях Сатаны и т.п.). Из-за своего необычного образа жизни, выглядевшего идеалом святости, монахи пользовались огромной популярностью у верующих. В своем влиянии на мирян м. составило серьезную конкуренцию духовенству. Епископату понадобилось несколько веков, чтобы поставить м. под свой контроль.

Подлинным идеологом м. был Василий Кесарийский (IV в.). Он сформулировал правила жизни для монахов, которыми православное м. руководствуется до сих пор. Главный акцент в правилах Василия сделан на общности жизни и имущества монахов; послушание доведено до полного самоотречения ради общины, но аскетизм Василия умерен и доступен для многих. Уже в его время наблюдался рост культурного уровня м. С IV в. монастыри активно включились в гуманитарную деятельность: они распоряжались гостиницами, больницами, приютами для детей и стариков и т.д. За это монастыри получали множество дарений от государства и богатых набожных людей и налоговые льготы. Множество крестьян, спасаясь от разорения, отдавались вместе со своей землей в зависимость от монастырей. Принцип обеспечения м. за счет собственного труда отмирал, что не согласовывалось с обетом бедности. Выход был найден путем объявления имущества монастырей собственностью всей общины при сохранении индивидуального обета бедности каждого монаха. Многие средневековые монастыри были крупными землевладельцами.

В Зап. Европе м. появилось позже, чем на Востоке. Огромная роль в организации монашеской жизни на Западе принадлежала Бенедикту Нурсийскому, создавшему монашеский устав и первый монашеский орден. В дальнейшем в католич. церкви возникло множество др. монашеских орденов, чего не было в православии.

Средневековое м. наряду с духовенством было самым образованным сословием общества. Монастыри являлись настоящими очагами культуры и образования. Из среды м. вышло немало известных средневековых ученых. М. сыграло существенную роль как в религ., так и в общественной жизни средневековой Европы. В руках м. находилась инквизиция, оно активно участвовало в организации и проведении крестовых походов.

Средневековый мир в терминах, именах и названиях. — Минск: Беларусь.
Е. Д. Смирнова Л. П. Сушкевич В. А. Федосик.
1999.

Кто такой монах?

иеромонах Сергий (Рыбко)

 

Как становятся монахами? Существует ли призвание к этому? Или монашество – это определенная ступенька для достижения церковных высот?

— Бывает по-разному, и не стану скрывать: для кого-то монашество является лишь ступенькой для достижения высокого сана. Но все-таки большинство из тех, кого я встречал на своем жизненном пути,- люди, действительно горящие душой, всем своим существом стремящиеся к Богу. Никого не заставляют быть монахом, и в наше время монашество – это особый исповеднический подвиг. По течению, как известно, плывет только мертвая рыба. А монах – это человек, взявший на себя подвиг ни много ни мало противостояния миру и злу, которое есть в мире. Для этого требуются особые внутренние силы, которые нужно в себе воспитать. И, конечно, без Божиего призвания, без сугубого Божиего благословения, без благодати, которая поддерживает человека в этом подвиге, монахом быть невозможно.

— Вы знаете, что с подачи средств массовой информации у нас бытует самое превратное мнение о монашестве. Каково же, собственно, церковное учение о монашестве, и в чем сущность монашеской жизни?

— Сразу скажу о наиболее распространенных заблуждениях. В СМИ и во многих произведениях художественной литературы, часто рассматривается не просто образ монаха, но именно монаха католического. В отличие от западной литературы, в русской классической литературе я нигде не встречал образа развратного монаха или монаха-пьяницы. Возьмем повесть Л. Толстого «Отец Сергий». Главный герой – монах, человек ищущий, образ которого воспринимается далеко не однозначно. Но в конце концов он не сумел быть монахом, он не выдержал. То есть в этой повести описана трагедия жизни, трагедия поиска человека, отражающая трагедию духовных поисков самого Льва Николаевича Толстого.

Православное учение о монашестве заключается в следующем. Есть спасение человека, то есть достижение им царствия Божия; и оно должно совершиться еще в этой жизни: царствие Божие внутри вас (Лк. 17:21),- говорит Господь в Евангелии. Спасение – это определенная степень победы над грехом, степень духовности, чистоты, добродетели, которой человек достигает в этой жизни. Но, кроме спасения, достижение которого – цель всех христиан, всех членов Церкви, есть еще духовное совершенство – святость. Цель монашества – достижение святости.

Духовное совершенство есть полная победа над страстями, полная победа над злом – прежде всего в себе. Потом, если Бог благословит, и человек действительно достигнет таких высот, он, конечно же, становится носителем благодати в мире. Вы свет мира,- говорит Господь.- Не может укрыться город, стоящий на верху горы (Мф. 5:14). Известно такое высказывание преподобного Серафима Саровского: «Стяжи мирный дух,- и вокруг тебя спасутся тысячи». Поэтому если человек стяжал духовное совершенство, он начинает сиять, как светильник, через него начинает изливаться свет благодати Божией и преображать окружающий его мир.

— А не эгоизм ли это – заниматься спасением исключительно своей души, когда человек где-то затворяется, молится и ничего не делает для ближних. И где в Евангелии написано, что Господь заповедует не жениться?

В Евангелии описан такой случай: ученики- апостолы стали спрашивать своего Божественного Учителя о разных превратностях семейной жизни, и Господь сказал им: «Лучше человеку не жениться» (см. Мф. 19, 10-11).

А что касается некоего «эгоизма» монаха, то это одно из заблуждений, присущих современным людям. Считают, что если монах ради спасения своей души прячется в монастыре, уходит в затвор, то таким образом полезный член общества, который мог бы много сделать, ничего не делает. Но это не совсем так. На самом деле монах делает очень много.

Прежде всего монах должен победить зло в себе. Ведь и Господь, прежде чем выйти на служение миру, на проповедь Слова Божия, удалился в пустыню, где пребывал сорок дней. Господь – Богочеловек, поэтому Ему хватило сорока дней. А обыкновенному, страстному человеку для того, чтобы привести свою душу в порядок, для того, чтобы получить хоть какие-то понятия о духовных предметах, о добре и зле, о царстве небесном, чтобы уяснить себе Евангелие и начертать его на скрижалях своего сердца, нужен, конечно, не один год. Ведь учить можно только тому, что знаешь сам, и людям можно дать только то, что имеешь. Человек удаляется в монастырское уединение именно для того, чтобы что-то стяжать, а стяжав, принести и дать это людям.

Кроме того, в монастыре человек живет не один; в среднем монастыре пребывает от двадцати до ста человек братии. И прежде всего монах совершает служение своим братиям. Сейчас большинство монастырей восстанавливается и в монастыре живут и работают трудники, паломники,- обыкновенные русские люди, которым тоже нужно что-то рассказать, что-то дать в духовном отношении. Православные христиане всегда посещали и посещают монастыри, а сейчас приезжают целые автобусы паломников. И далеко не всегда это благочестивые, верующие люди, которые хотят провести в монастыре праздник. Часто туда едут на экскурсию, чтобы увидеть какие-то исторические достопримечательности и археологические находки, или просто познакомиться и поговорить с настоящим монахом. И порой уезжают они совсем другими людьми.

Я принял монашеский постриг в таком известном монастыре, как Оптина пустынь, был одним из первых ее насельников. Приехал туда в 1988 году. Мне тогда было двадцать восемь лет. Средний возраст монастырской братии был от двадцати пяти до тридцати двух лет. Молодежь, которая приезжала к нам, видела, что монахи – такие же люди, как и все, и задавала много вопросов. И мы находили общий язык. Большинство из наших насельников имели высшее образование и пришли к вере из неверия. Очень мало было среди нас воспитанных в верующих семьях – буквально два или три человека. Всех остальных привел в монастырь духовный поиск, поиск истины, борьба с той бездуховностью, с тем злом и безбожием, которое они видели в мире. В монастыре ежедневно бывали сотни, на праздники – тысячи людей. Подавляющее большинство – люди не церковные, даже неверующие. Удивительно, но шестьдесят процентов приезжавших составляла молодежь: школьники и студенты. Такое было время: конец восьмидесятых, коммунистическая система трескалась по швам и рушилась, и люди поехали в монастырь, чтобы что-то узнать о Боге. Поэтому монах – это не эгоист, это человек, который готовит себя к высшему служению.

Если мы возьмем историю России и Русской Церкви, то увидим, что, судьбы Православной Церкви теснейшим образом сплетаются с судьбами нашего Отечества. А судьбы Церкви – это судьбы монашества, потому что без монашества Церковь быть не может полноценной. Весь епископат Церкви по канонам, то есть по церковным законам, состоит из монашествующих. И большинство святых, то есть людей, принесших самые богатые плоды миру,- монахи.

Монахи шли первыми в леса, в пустыни. Так преподобный Сергий Радонежский поселился в лесу, потому что желал подвизаться в уединении, просить, молить Бога о своих грехах. Очень скоро к нему пришли ученики, потом был устроен монастырь. Около монастыря стали селиться люди; ученики приходили еще и еще. В результате возник город – Сергиев Посад; сейчас это районный центр Московской области. Туда, где когда-то были глухие леса, где жили дикие звери, пришел один человек, и в результате – вырос город. Это типичная история построения русских городов, многие города на Руси именно так и возникли.

Но далеко не всегда монахи шли в российские леса. Были далекие леса, где жили инородцы, язычники, которые не знали об Истинном Боге, национальная культура которых была очень далека от христианства. Этим людям монахи несли свет веры, проповедовали Слово Божие. Ведь проповедовать христианство нужно не словом, а делом. Один святой сказал, что свою силу слово получает от силы жития. Когда люди видят святую, благочестивую жизнь праведника, тогда слово его действительно западает в сердце.

Преподобный Герман Аляскинский – русский святой. Начало своей духовной жизни он положил в Троице-Сергиевской пустыни под Санкт-Петербургом, подвизался на святом Валааме, и потом, по благословению священноначалия, отправился на проповедь Слова Божия на далекую Аляску. Аляска тогда была территорией Российской Империи.

Свыше сорока лет преподобный Герман жил и проповедовал там. Он был простым монахом, не был даже священником. Его жизненный подвиг, его святая жизнь, милосердие, любовь к ближним привели к тому, что жители Аляски приняли православие. И до сих пор Аляска – православная, местные жители – алеуты – в большинстве своем православные. Это жизнь и подвиг одного человека, в конечном итоге – любовь одного человека. Потому что христианство есть любовь и милосердие. Если любви не имеем, то мы ничто (1Кор. 13:2). Тот человек, который не имеет милосердия и любви к ближним,- не монах. Монах – это человек, который имеет любовь и не может ее удерживать в себе. Он обязательно понесет ее людям. Любовь поведет его и всегда научит, что нужно делать и что нужно говорить.

— В современном мире, где для многих свободные отношения без всякого брака – это норма, обет целомудрия и безбрачия – совершенно непонятная вещь, безумие. Как современные люди могут это понять?

— На самом деле, это сложный вопрос. Современный мир – простите за резкость выражения – помешан на всех этих отношениях. Современному человеку непонятно, как можно без этого обходиться, и он не верит тому, что есть люди, которые могут проводить свою жизнь в девстве, чистоте и целомудрии. Тем не менее, такие люди есть. Церковь благословляет семейные отношения, и в венчанном браке ничего греховного нет. Люди должны рожать детей, человеческий род должен продолжаться. Плодитесь и размножайтесь (Быт. 1:22),- такая заповедь Божия была дана Адаму и Еве.

Но всегда были и есть те, кто хочет посвятить себя служению Богу. И для того, чтобы удобнее было это служение совершать, они не связывают себя семейными узами. И на это есть Божие благословение. «Лучше человеку не жениться» (Мф. 19, 10; 1Кор. 7, 26),- сказал Господь, ведь тогда у него будет возможность, силы и время на служение Богу. Служить Богу – это значит служить ближним, то есть тем, кто тебя окружает. Человек уходит в монастырь для того, чтобы, очистившись от страстей, стяжать бо́льшую любовь.

Человек, который имеет семью, во многом очень ограничен. Семейный (иначе говорят – белый) священник имеет супругу – матушку, детей. Он должен как-то делить себя и свое время между прихожанами, паствой и своей семьей. Семья есть семья: ее нужно кормить, одевать, о ней нужно заботиться. А семья монаха – это святая обитель и все те, кого к нему приводит Господь для духовного общения. И он имеет возможность уделить этим людям больше времени. Поэтому миссионеры чаще всего бывают из монахов.

Один епископ рассказывал мне, что на самые тяжелые приходы он посылает монахов. Почему так получается? Когда посылает семейного батюшку, тот говорит: «Владыко, помилуйте, у меня пятеро детей, чем я буду их кормить, где они будут жить, где учиться,- им же образование надо дать». И это действительно так.

А монаха пошлют в медвежий угол, он выроет землянку, будет жить и строить храм. Хлеб да вода есть, что-то бабушки принесут, какой-нибудь огурец соленый,- и больше ему ничего не надо. Монах пойдет туда, куда его пошлют, как в армии. Монах – это своеобразный спецназ. Священник из монахов не может отказаться ни от какого прихода, каким бы тяжелым и трудным он ни был, поэтому монахов посылают в самые тяжелые места.

Те монахи, которые сейчас возрождают монастыри, едва начнут восстанавливать свою обитель, как сразу же им приходится возрождать и окормлять и какие-то другие храмы епархии, чаще всего, тоже бедные и разрушенные. И для того чтобы была возможность всецело служить Богу и людям, человек принимает монашество.

Другая сторона дела – это общение с лицами противоположного пола. Можно смотреть на женщину как на женщину, а можно смотреть на нее как на создание Божие, как на образ Божий. Эта духовная красота, поверьте мне, гораздо удивительнее и выше, чем красота телесная. Но увидеть в других образ Божий может только чистый, целомудренный человек. Это в основном достояние монахов. Видеть в человеке не тело, а прекраснейшее Божие создание, искру Божию, то есть душу,- для этого тоже становятся монахами.

Что же касается брака, то, согласно канонам и правилам Церкви, человек может жениться только до того, как примет священный сан. Священник второй раз жениться не может. Неженатый человек, принявший священный сан, жениться уже не может. Таких священников называют целибатами; они не обязательно монахи, но, как правило, потом принимают монашеский постриг.

Какова цель таких установлений Церкви? Отношения священника с паствой не должны омрачаться какими-то телесными вещами. Священник – это духовный пастырь, у него должны быть такие отношения с пасомыми, как у отца с детьми. Недаром священников называют отцами. Естественно, что между ним и его духовными детьми должна быть откровенность. Если в храм придет девушка и будет смотреть на батюшку как на потенциального супруга, то она и кокетничать начнет, и, разумеется, духовных отношений не сложится. Если же она знает, что священник не имеет права жениться, она ему, конечно, все расскажет, обо всем сможет спросить и получить совет.

— Отец Сергий, монашество, как известно, имеет разные формы. Есть монахи, живущие в монастырях, есть монахи, которые живут в городе, как Вы, совершают свое служение на приходе. Скажите, несут ли современные монахи те аскетические подвиги, которые описаны в книгах, в житиях святых?

— Формы монашеской жизни всегда были разнообразными. С самого момента своего возникновения – в третьем веке – монашество было гонимо. Оно и возникло как результат гонений на благочестие. Как это произошло?

Эпоха первых веков Христианства была эпохой мучеников; тогда все христиане были гонимы. Потом христианство вышло из катакомб и стало государственной религией Римской империи. Поскольку все чиновники должны были быть христианами, естественно, Крещение начали принимать не только для спасения своей души, но и из меркантильных соображений. Поэтому благочестие стало угасать. Некоторые, видя такую картину, скорбели, и стали удаляться в пустыню для того, чтобы сохранить настрой первых христиан, апостолов – учеников Господа нашего Иисуса Христа и учеников апостолов. Такие люди стали называться монахами.

Монах – значит уединенный, но он не одинок, он не один. Монах – это человек, который пребывает один на один с Богом. Для того, чтобы было удобнее жить, монахи объединялись в монастыри, тем более, что новоначальному монаху нельзя сразу удаляться в пустыню и жить одному. Сначала человек должен претерпеть некоторый искус, живя среди людей, научиться смирению, послушанию, любви, милосердию. И только после этого, если будет Божия воля, можно уходить на полное уединение в пустыню. Таких всегда было мало.

В основном монахи жили в монастырях, которые представляют собой особые общества людей, близких друг другу по духу и интересам. Вы тоже, наверное, общаетесь и дружите только с теми, кто вам интересен и не ко всякому пойдете в гости, не всякого будете принимать у себя. Круг наших друзей определяется нашими интересами. И монастырь – тоже как бы объединение людей по интересам.

Когда начинались гонения на христиан – а на протяжении церковной истории они случались часто,- первый удар всегда падал на монахов. Их считали самыми главными фанатиками, потому что они были самыми главными носителями православной веры. Своим внешним обликом и всей своей жизнью они проповедовали иные, чуждые миру идеалы. Инок – так по-другому называют монаха – это человек, живущий иной, не такой, как все, не понятной миру жизнью.

В ответ на внешние социальные перемены и на гонения, Церковь, а вместе с ней и монашество, изменяли формы своей жизни. То, что сейчас довольно значительное число монахов подвизается на приходах,- следствие особых условий существования монашества при советской власти, которая с первых же дней обрушила волну гонений на Церковь, и прежде всего на монашество. Были уничтожены, замучены, сосланы в лагеря, расстреляны, казнены десятки тысяч монахов. Сейчас постепенно идет процесс канонизации, т. е. прославления этих святых.

Все монастыри у нас в России были закрыты. Только один – Псково-Печерский монастырь – не подвергался гонениям, не был закрыт. Это произошло только потому, что территория, на которой он находится, отошла к Эстонии, а Эстония до 1939 г. не входила в состав Советского Союза. В 1939 году монастырь закрыть не успели: началась Вторая мировая война. А потом политика государства изменилась, и обитель так и осталась открытой. Это единственный монастырь на территории России, который никогда не закрывался.

Все остальные монастыри были закрыты, разграблены, а их насельники либо расстреляны, либо сосланы в лагеря. Поэтому вполне естественно, что те, кто вышел из лагерей, или те, кому удалось спастись от гонений, жили где-то в миру, у родственников, знакомых. Достаточно часто они селились в деревнях, жили в банях, подвалах или работали в колхозах, например, счетоводами.

Я знал одну монахиню, схимницу. В 1916 году она ушла в монастырь и была пострижена в возрасте шестнадцати лет. В годы гонений была сослана на Колыму, где провела девять лет. Она рассказывала обо всех тяжких испытаниях, которые пришлось пережить. Вернувшись с Колымы, она устроилась работать медсестрой: делала уколы старым, пожилым людям, приносила им лекарства. Это тоже служение христианского милосердия. За примерную работу ей дали квартиру. Ходила в храм, молилась. Когда вышла на пенсию, стала постоянно служить и прислуживать при храме, при этом жила в квартире, которую получила. Многие монахини и монахи тогда так жили.

Потом, еще при Сталине, стали открываться монастыри. При Хрущеве гонения возобновились: было закрыто около семидесяти монастырей, действующих осталось только шестнадцать. При Брежневе монастыри, слава Богу, не закрывались, хотя испытывали очень сильный прессинг со стороны государства. Первый, вновь открытый при советской власти монастырь, уже в пост-брежневскую эпоху – Данилов. А с 1988 года началось открытие и восстановление множества святых обителей, и сейчас их существует уже более пятисот. Кстати, открытия такого множества монастырей за такой короткий срок не было никогда и нигде в истории Христианской Церкви.

Теперь несколько слов относительно аскетического подвига. Без аскезы монашества не будет. Конечно, современное состояние человечества значительно отличается от древнего: и здоровье совсем не то, и пища не та, и экологическая обстановка сильно ухудшилась. Поэтому те требования, которые предъявлялись к монахам в древности, сейчас являются невыполнимыми, и те подвиги, которые они несли, невозможны для современных иноков. Но не это главное. Монах – это не тот, кто заключает себя в четыре стены, ничего не ест и не спит. Монах – это совершенный христианин, а христианство есть любовь к ближнему и любовь к Богу. В этих двух заповедях выражено все Евангелие, монах посвящает всю свою жизнь их исполнению. Значит, монах – человек, целью и смыслом жизни которого является служение ближнему. В этом отношении современные монахи совершают свое служение. Совершают на приходах, в святых обителях, восстанавливая с нуля или из развалин святые монастыри. Нашему времени в основном свойственно нести подвиг строительства, возрождения монашеской жизни.

Кроме того, монахи занимаются написанием и изданием духовных книг. Величайший из духовных авторов XX века, на мой взгляд,- игумен Никон (Воробьев). Издана книга его писем «Нам оставлено покаяние». Среди современных духовных писателей мне более всего близок архимандрит Лазарь (Абашидзе), который сейчас подвизается в Грузии вместе с несколькими послушниками в пустыне в Кавказских горах. Издательство имени святителя Игнатия Ставропольского, которое существует при нашем храме, выпустило в свет одну из его книг: «Грех Адама». Она посвящена вопросу о том, возможно ли спасение некрещеных младенцев и вообще некрещеных. В Церкви существуют самые разные взгляды на эту проблему, и автор книги, рассмотрев различные мнения, однозначно доказал, что, если человек не родится от воды и Духа, не может наследовать царствия небесного (Ин. 3:5). Поэтому без Таинства Крещения спастись не может никто. Церковь всегда знала только одно исключение из этого правила – когда человек был замучен за Христа, не будучи крещеным. Такой человек окрестился своей кровью и считался не только крещеным, но и святым мучеником. Никаких других примеров спасения некрещеных Церковь не знала на протяжении всей своей двухтысячелетней истории.

— Что делать молодому человеку, или, может быть, не очень молодому, у которого появилось желание посвятить себя монашеству? Что Вы ему посоветуете?

— Не очень молодому человеку я скажу, что в монашество нужно уходить в молодом возрасте. Те люди, которые пожили в свое удовольствие и на старости лет решают уйти в монастырь, боясь, что некому будет за ними ухаживать в старости, поступают не совсем честно. Кроме того, в монастыре нужно трудиться, а для этого надо иметь здоровье. И сам по себе аскетический образ жизни, посты, богослужения, которые в монастыре и более длинные, и более частые, чем в миру, требуют определенного физического здоровья. Поэтому далеко не каждому человеку в годах нужно уходить в монастырь.

Конечно, Промысл Божий призывает людей по-разному. Но лучшие монахи все-таки «получаются» из молодых. Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит, что большинство святых Православной Церкви ушло в монастырь в двадцатилетнем возрасте. Может быть, не ровно в двадцать лет, а в двадцать один, двадцать четыре, двадцать пять. Это самый благословенный возраст, когда душа человека еще мягкая, еще ничем не запечатлена: никакими грехами, пороками, навыками, заблуждениями. Душа его как чистый лист бумаги, на котором можно писать святые письмена.

Кроме нашего желания, нужно, прежде всего, чтобы была воля Божия на то, чтобы человек ушел в монастырь. Волю Божию надо искать. Как это делается? Наверное, не должно быть так, что человек только крестился, только начал ходить в храм – и сразу поступает в монастырь. Всякое, конечно, бывает, но сначала нужно походить в храм, стать православным христианином.

Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит, что прежде чем стать монахом, нужно стать совершенным мирянином. Живя в миру, посещая святой храм, нужно постараться взять из сокровищницы Церкви все возможное, то есть достигнуть определенного духовного уровня, стать настоящим православным церковным человеком. Надо соблюдать посты, которые предписывает Православная Церковь, ежедневно совершать молитвенное правило, регулярно, не реже одного раза в неделю, посещать храм. Православный человек должен ходить в храм во все воскресные дни: накануне, т. е. в субботу вечером, и в воскресенье утром,- а также в двунадесятые праздники, которые так называются, потому что их двенадцать. Вообще, христианин должен любить богослужение, любить духовную жизнь, обязательно читать духовные книги.

Тем, кто стремится к монашеству, необходимо получить какое-то представление о монашеской жизни, читая творения Святых Отцов Православной Церкви, то есть тех, кто причислен к лику святых. Эти книги, написанные святыми людьми, повествуют о монашеской жизни, о внутреннем монашеском подвиге, о том, как жили и как должны жить монахи, об истории монашества. До вступления в обитель должно понять, что такое настоящее, подлинное монашество, чтобы не ошибиться, чтобы не получилось так, что человек построил себе воздушные замки, а жизнь оказалась совсем другой. Еще нужно знать, что монашество XXI века сильно отличается от того, что было в древности.

Получив представление о монашестве, затем, как правило, берут благословение у своего духовного отца. И сначала едут в святую обитель посмотреть, а потом уже решаются остаться. Вот что мог бы я посоветовать желающему подготовиться к монашеской жизни и найти для себя обитель.

Из книги Возможно ли спасение в XXI веке? Иеромонах Сергий (Рыбко)

Значение слова «монашество» в 8 словарях

(от греч. monos — один, одинокий) — форма религ. жизни, которая характеризуется аскетизмом, удалением от общества, а также совокупность верующих, придерживающихся такого образа жизни. Монахи дают три традиционных обета: целомудрия, бедности и послушания, живут в особых помещениях (монастырях, лаврах).

Христиан. м. зародилось еще в эпоху античности в вост. провинциях Рим. империи (Египет, Сирия, Палестина). Вначале это было движение отшельников (анахоретов). Наиболее известные из них — Павел Фивейский и Антоний (III в.). Со временем, когда отшельники стали группироваться вокруг наиболее авторитетных своих представителей, возникло общежитийное (киновитийное) м. Основателем этой формы м. считается св. Пахомий, создавший первую монашескую общину в 323 г. в Египте и написавший первый монашеский устав. М. зародилось не в среде духовенства, а среди мирян. Приверженцы м. стремились подражать идеалам первоначального христианства и буквально выполнять заповеди Иисуса Христа. Многие исследователи склонны видеть в начальном м. своеобразный протест против союза церкви и императорской власти. Первые монахи были почти поголовно неграмотны (в основном это бывшие сельские жители), теологич. и филос. искания были им чужды. М. привнесло в христианство много примитивных религ. представлений (о демонах, искушениях Сатаны и т.п.). Из-за своего необычного образа жизни, выглядевшего идеалом святости, монахи пользовались огромной популярностью у верующих. В своем влиянии на мирян м. составило серьезную конкуренцию духовенству. Епископату понадобилось несколько веков, чтобы поставить м. под свой контроль.

Подлинным идеологом м. был Василий Кесарийский (IV в.). Он сформулировал правила жизни для монахов, которыми православное м. руководствуется до сих пор. Главный акцент в правилах Василия сделан на общности жизни и имущества монахов; послушание доведено до полного самоотречения ради общины, но аскетизм Василия умерен и доступен для многих. Уже в его время наблюдался рост культурного уровня м. С IV в. монастыри активно включились в гуманитарную деятельность: они распоряжались гостиницами, больницами, приютами для детей и стариков и т.д. За это монастыри получали множество дарений от государства и богатых набожных людей и налоговые льготы. Множество крестьян, спасаясь от разорения, отдавались вместе со своей землей в зависимость от монастырей. Принцип обеспечения м. за счет собственного труда отмирал, что не согласовывалось с обетом бедности. Выход был найден путем объявления имущества монастырей собственностью всей общины при сохранении индивидуального обета бедности каждого монаха. Многие средневековые монастыри были крупными землевладельцами.

В Зап. Европе м. появилось позже, чем на Востоке. Огромная роль в организации монашеской жизни на Западе принадлежала Бенедикту Нурсийскому, создавшему монашеский устав и первый монашеский орден. В дальнейшем в католич. церкви возникло множество др. монашеских орденов, чего не было в православии.

Средневековое м. наряду с духовенством было самым образованным сословием общества. Монастыри являлись настоящими очагами культуры и образования. Из среды м. вышло немало известных средневековых ученых. М. сыграло существенную роль как в религ., так и в общественной жизни средневековой Европы. В руках м. находилась инквизиция, оно активно участвовало в организации и проведении крестовых походов.

Монашество — orthodoxWiki

Монашество (от греч. Μοναχός, уединенный человек) — это древняя христианская практика ухода от мира с целью полностью и интенсивно посвятить себя жизни Евангелия в поисках единения с Иисусом Христом.

В центре внимания монашества находится теозис, процесс совершенствования, к которому призван каждый христианин. Этот идеал выражается повсюду, что вещи Бога ищутся превыше всего, как видно, например, в Филокалии , книге монашеских писаний.Другими словами, монах или монахиня — это человек, поклявшийся следовать не только заповедям Церкви, но и советам (то есть обетам бедности, целомудрия, стабильности и послушания). Слова Иисуса, которые являются краеугольным камнем этого идеала, заключаются в следующем: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный».

Таким образом, монахи практикуют исихазм, духовную борьбу очищения (κάθαρσις), озарения (θεωρία) и обожествления (θέωσις) в молитве, таинствах и послушании.

Предшественники христианского монашеского идеала

Древними моделями современного христианского монашеского идеала являются назорейцы и пророки Израиля.Назорей — это человек, добровольно отданный Господу на основании особого обета.

Поговорите с сынами Израилевыми и скажите им: когда мужчина или женщина разделятся, чтобы дать обет назорея, отделиться перед Господом: Он отделится от вина и сикера и будет пить ни уксуса для вина, ни уксуса для крепких напитков, ни вина из винограда, ни винограда влажного, ни сушеного. Во все дни его разлуки он не должен есть ничего, сделанного из виноградной лозы, от зерен до шелухи.Во все дни, когда клятва отделения его не коснется его головы, бритва не коснется его головы; доколе не исполнятся дни, в которые он отделится от Господа, он будет святым и отпустит волосы на его голове. расти. Во все дни, пока он отделяется от Господа, он не должен приходить ни к мертвому телу. Он не должен сделать себя нечистым из-за своего отца, или своей матери, своего брата или своей сестры, когда они умрут, потому что посвящение его Бога на его голове. (Числа 6: 2-8)

Пророки Израиля были отделены от Господа ради вести покаяния.Некоторые из них жили в экстремальных условиях, добровольно разделились или были вынуждены уединиться из-за бремени их послания. Другие пророки были членами общин, школ, иногда упоминаемых в Священных Писаниях, но о которых много спекуляций и мало что известно. Доавраамические пророки, Енох и Мелхиседек, и особенно еврейские пророки Илия и его ученик Елисей, важны для христианской монашеской традиции. Наиболее часто цитируемым «образцом для подражания» жизни отшельника, отделенного от Господа, в котором, как полагают, назорей и пророк соединились в одном лице, является Иоанн Креститель.У Иоанна также были ученики, которые оставались с ним и, как можно предположить, обучались им и жили так же, как и он:

В те дни пришел Иоанн Креститель, проповедуя в пустыне Иудейской и говоря: покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное. Ибо это тот, о котором говорил пророк Исаия, говоря: глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему. Тот же Иоанн имел одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих; и его пищей были акриды и дикий мед.Тогда вышли к нему Иерусалим и вся Иудея и вся окрестность Иордана, и крестились от него в Иордане, исповедуя грехи свои. (Матфея 3: 1-6)

Образцами для подражания женщин в монашестве являются Богородица и четыре девственные дочери апостола Филиппа (из Двенадцати):

И когда мы закончили свой путь из Тира, мы пришли в Птолемаиду, и приветствовали братьев, и однажды остались с ними. На следующий день мы, бывшие в обществе Павла, отправились и пришли в Кесарию; и мы вошли в дом Филиппа, евангелиста, который был одним из семи; и пребывай с ним.У того же человека было четыре дочери девицы, пророчествующие. (Деяния 21: 7-9)

На этом изображении из монастыря в Румынии изображен настоятель (или игумен), сидящий на стуле, предназначенном для его статуса. Он держит посох своего кабинета и носит эпитрахелий, символизирующий его священство как иеромонаха.

Монашеский идеал также основан на образе апостола Павла, который, как полагают, хранил целомудрие и делал палатки:

Я хотел бы, чтобы все люди были такими же, как я.Но каждый человек имеет свой надлежащий дар от Бога, один так, а другой после. Поэтому я говорю холостым и вдовам: хорошо для них, если они останутся, как я (1 Коринфянам 7: 7-8)

Но совершенным прообразом всего христианского монашества, общинного и уединенного, является Иисус Христос:

Да пребудет в вас этот разум, который был также во Христе Иисусе: Который, будучи в образе Бога, не считал грабежом равным с Богом. слуга, и был сделан в подобии людей: и, будучи найденным в моде, как человек, смирил себя и сделался послушным до смерти, даже до крестной смерти.(Филиппийцам 2: 5-8)

Кроме того, самая ранняя Церковь была образцом монашества. Согласно Деяниям апостолов, первые христианские общины жили совместно, делясь всем.

Истоки христианского монашества

Учреждение христианского монашества зародилось в пустынях в Египте 4-го века как своего рода живое мученичество. Некоторые ученые связывают возникновение монашества в то время с изменениями в римском обществе, которые произошли после правления императора Св.Обращение Константина и юридическая терпимость христианства в Римской империи. Это положило конец положению христиан как небольшой преследуемой группы, что привело к возникновению номинального христианства в Церкви. В ответ многие из тех, кто хотел сохранить интенсивность первых лет христианской жизни, бежали в пустыню, чтобы поститься и молиться, свободные от фрагментарного влияния мира. Конец преследований также означал, что мученичество перестало быть обычным явлением, и поэтому стал применяться аскетизм как форма живого мученичества.

Ss. Антоний и Пахомий были ранними основателями монастыря в Египте, хотя Павел Фиванский — самый первый исторически известный христианин, живший как монах. Православие также смотрит на Василия Великого как на монашеского законодателя-основателя и как на пример Отцов-пустынников. Св. Бенедикт Нурсийский, основавший свое собственное правило на правиле св. Василия, часто считается отцом западного монашества.

С самого начала, вероятно, были люди, которые жили в изоляции — отшельники — в подражание 40 дням Иисуса в пустыне.Они не оставили подтвержденных археологических следов, а только намеки в письменных источниках. Святой Антоний Египетский жил как отшельник и развил последователей других отшельников, которые жили поблизости, но не в сообществе с ним. С другой стороны, Павел Фивский жил недалеко от Антония в абсолютном одиночестве и даже Антоний считал его совершенным монахом. (Когда святой Антоний впервые встретился с ним, он отошел от переживания, сказав: «Горе мне, детям моим, грешному и лжесодержащему монаху, который является монахом только по имени.Я видел Илию, я видел Иоанна Крестителя в пустыне, и я видел Павла — в раю! ») Эта разновидность монашества называется отшельником, (« отшельническое »).

Св. Пахомий Великий, последователь Антония, также приобрел последователей; он решил превратить их в сообщество, в котором монахи жили в отдельных хижинах или комнатах — кельях (от греческого κελλια) — но работали, ели и поклонялись в общем пространстве. Этот метод монашеской организации получил название общежитий («общинный»).Большая часть монашеской жизни носит общественный характер. Глава монастыря стал известен под словом «Отец» на сирийском языке, Abba — на английском языке, Abbot .

В конце концов, для некоторых редких монахов, сформировавшихся в общинной жизни, установился образец, чтобы покинуть общежитие и заняться эреметической жизнью. Попытка сделать это без этого предварительного образования часто считается духовным самоубийством, часто приводящим к прелестям, духовному заблуждению.

Место монашества в обществе

Начавшись в Египте (с такими святыми, как Антоний Великий и Павел Фиванский) и распространившись на Ближний Восток, а затем и в Европу, монашество стало центральным аспектом жизни в западное средневековье и высокий период римского («византийского» периода). ) Империя на Востоке. Первым неримским регионом, принявшим эту систему, была Ирландия, которая разработала уникальную форму, тесно связанную с традиционными клановыми отношениями, систему, которая позже распространилась на другие части Европы, особенно Францию.

Золотой век христианского монашества длился примерно с восьмого по двенадцатый века. Монастыри стали важной частью общества, часто выступая за объединение литургической практики и проясняя доктринальные споры. Монастыри также привлекали многих из лучших людей общества, и в этот период монастыри были центральными хранилищами и производителями знаний.

На Западе система рухнула в одиннадцатом и двенадцатом веках, когда религия начала меняться.Религия стала гораздо менее прерогативой религиозной элиты. Это было тесно связано с ростом нищенствующих орденов, таких как монахи-францисканцы, которые были посвящены распространению информации в обществе, а не в закрытых монастырях. Религиозное поведение изменилось, когда простые люди начали причащаться и активно участвовать в религии. Растущее давление национальных государств и монархий также угрожало богатству и могуществу орденов. Наконец, после Второго Ватиканского Собора в Риме «религиозные» ордена стали свидетелями массового исхода членов, и многие монахи перестали носить традиционную одежду своих орденов.В целом монашество в Римско-католической церкви находится в упадке. Тем не менее, монашество по-прежнему сильно отражено в западной культуре. Современные университеты пытались подражать христианскому монашеству разными способами. Даже в Новом Свете, где монашество никогда не было стандартной частью общественной жизни, университеты построены в готическом стиле монастырей XII века. Общие трапезы, общежития, сложные ритуалы и одежда во многом заимствованы из монастырских традиций.

На Востоке монашество продолжало процветать даже после Великого раскола одиннадцатого века, став пробным камнем и объединяющим центром для христиан в приходящей в упадок Римской империи, даже после падения Константинополя.

Православное монашество сегодня

Сегодня монашество остается важной и жизненно важной частью православной христианской веры, и в крупных монастырских центрах, таких как Гора Афон и монастырь Святой Екатерины (Синай), наблюдается возрождение, как с точки зрения количества монахов, приезжающих, чтобы пожить, так и с точки зрения интенсивности проживаемой жизни.Паломники также становятся все более и более частыми, и восстановление многих древних центров монашества продвигается вперед быстрыми темпами.

Монастырское духовенство

Христианское монашество само по себе является мирским орденом, изначально не имевшим духовенства как стандартной части общины (таким образом, монахи полагались на местные приходы в своей сакраментальной жизни). Однако, если монастырь был изолирован в пустыне, как и многие египетские общины, это неудобство вынудило монастыри либо принимать членов священников, либо рукоположить их настоятеля, либо рукоположить других членов.Священника-монаха называют иеромонахом , и теперь он считается стандартной частью общежития монашеской жизни. Монашеские диаконы тоже довольно распространены, и их называют иеродиаконов .

Во многих случаях в Православии, когда нужно заполнить епископство, подходящих кандидатов находят из близлежащих монастырей. Поскольку многие священники состоят в браке (до рукоположения в священники), но епископы должны соблюдать целомудрие, монастыри являются хорошим источником целомудрия мужчин, которые также духовно зрелы и обычно обладают другими качествами, желаемыми от епископа.Многочисленные святые из церковных традиций являются примерами этой практики.

Когда человек, желающий монашеской жизни, входит в монастырь, он или она обычно проходит через три ступени или стадии:

  1. Стажер — Новичок, Риасафор
  2. Преподобный Младшего схима — крестоносец, Ставрофор
  3. Преподобный схимник — Русский Схимник

См. Также

Внешние ссылки

.

монашество | Природа, цели, виды и факты

Монашество , институционализированная религиозная практика или движение, члены которого пытаются жить по правилу, требующему действий, выходящих за рамки действий мирян или обычных духовных лидеров их религий. Обычно целомудренный и аскетичный монах отделяет себя от общества, либо живя отшельником или отшельником (религиозным отшельником), либо присоединяясь к сообществу ( ценобиум ) других, исповедующих аналогичные намерения.Термин монашество , впервые примененный к христианским группам в древности, теперь используется для обозначения сходных, хотя и не идентичных практик в таких религиях, как буддизм, индуизм, джайнизм и даосизм.

монашество Бенедиктинский монах восстанавливает инкунабулу в монастыре Монте Оливето Маджоре, Тоскана, Италия. © Педро Колл / A.G.E. FotoStock

Слово монашество происходит от греческого monachos («жить в одиночестве»), но эта этимология выделяет только один из элементов монашества и несколько вводит в заблуждение, поскольку большая часть монашествующих в мире живет в общежитиях. (общая жизнь) сообщества.Термин монашество подразумевает целомудрие, или жизнь в одиночестве в смысле отсутствия супруга, что стало социально и исторически важной чертой монашеской жизни.

Даже этот аспект монашества не выходит за рамки культур и языков, которые увековечивают религиозную терминологию так называемых авраамических (прослеживая их происхождение от библейского персонажа Авраама) или пророческих религий иудаизма, христианства и ислама. В исламском мире арабские и персидские термины, которые можно перевести как монах или монах , не означают «уединенный», как в греческом.Вместо этого они этимологически получены из других терминов, связанных с монашеской жизнью в исламе (например, zuhd , «аскетизм»). Ни один из многих индийских терминов для обозначения монах (например, санскритский апабхрамша или пали пракрит ) не означает «одинокий» или «живущий один», хотя монахи в этих традициях — особенно индуизме, буддизме и джайнизме — живут поодиночке или группами, изолированными от остального общества. Этимология индийской и некоторых арабских и персидских терминов означает бедность, экстатические состояния ума, обычаи в одежде и так далее, в то время как другие термины подразумевают холостяк и целомудрие.

Природа и значение

Монахи сыграли важную роль в создании, сохранении и расширении институтов религиозного и светского образования и в передаче культурных ценностей, артефактов и интеллектуальных навыков из поколения в поколение. Монашеские учреждения также выполняли медицинские, политические и военные функции, хотя с 1500 года последние два стали полностью секуляризованными в большинстве обществ.

Получите эксклюзивный доступ к контенту из нашего первого издания 1768 с вашей подпиской.Подпишитесь сегодня

Определение монашества, охватывающее все его формы, было бы настолько широким, что детали пришлось бы относить к анализу конкретных монашеских систем. Такое определение может быть: религиозно предписанное поведение (ортопраксия) вместе с его институтами, ритуалами и системами убеждений, чьи агенты, члены или участники добровольно (часто через обет) совершают религиозные работы, выходящие за рамки требований религиозных учений. общества в целом.Такое поведение проистекает из примера религиозных и духовных основателей, которые более радикально интерпретировали принципы, применимые ко всем верующим или ко всему обществу. Помимо такого утверждения, можно говорить только об основных характеристиках монашеской жизни и ее институтов, поскольку ни одна из них не является универсальной. Безбрачие является основополагающим принципом для большинства монашеских орденов в мире, но ни в коем случае не универсальным, как показывает случай буддизма в современной Японии.

Другая характеристика — аскетизм — универсальна при условии, что этот термин имеет достаточно широкое определение, чтобы включать все чрезмерные (добровольно предпринятые, а не полностью предписанные) религиозные практики.Поистине универсальная характеристика монашества вытекает из его определения: монашество отделяется от общества либо для того, чтобы оставаться в одиночестве в качестве религиозного затворника (отшельника или отшельника), либо для того, чтобы присоединиться к сообществу тех, кто отделился от своего окружения с аналогичными намерениями, т. Е. постоянное стремление к религиозной жизни в ее самом радикальном и зачастую самом требовательном обличье.

Монашество не существует в обществах, в которых отсутствуют письменные передаваемые знания. В бесписьменных обществах не может быть монашеских институтов, потому что монахи реагируют на установленный письменный свод религиозных доктрин, которые подверглись критике, а затем породили контркритику в диалектическом процессе, который предполагает грамотное, систематизированное манипулирование доктриной.Основатели монастыря и их преемники могут поддерживать или противодействовать официальной религиозной традиции, но наличие такой традиции необходимо как матрица всех монашеских устремлений.

.

монашество | Природа, цели, виды и факты

Монашество , институционализированная религиозная практика или движение, члены которого пытаются жить по правилу, требующему действий, выходящих за рамки действий мирян или обычных духовных лидеров их религий. Обычно целомудренный и аскетичный монах отделяет себя от общества, либо живя отшельником или отшельником (религиозным отшельником), либо присоединяясь к сообществу ( ценобиум ) других, исповедующих аналогичные намерения.Термин монашество , впервые примененный к христианским группам в древности, теперь используется для обозначения сходных, хотя и не идентичных практик в таких религиях, как буддизм, индуизм, джайнизм и даосизм.

монашество Бенедиктинский монах восстанавливает инкунабулу в монастыре Монте Оливето Маджоре, Тоскана, Италия. © Педро Колл / A.G.E. FotoStock

Слово монашество происходит от греческого monachos («жить в одиночестве»), но эта этимология выделяет только один из элементов монашества и несколько вводит в заблуждение, поскольку большая часть монашествующих в мире живет в общежитиях. (общая жизнь) сообщества.Термин монашество подразумевает целомудрие, или жизнь в одиночестве в смысле отсутствия супруга, что стало социально и исторически важной чертой монашеской жизни.

Даже этот аспект монашества не выходит за рамки культур и языков, которые увековечивают религиозную терминологию так называемых авраамических (прослеживая их происхождение от библейского персонажа Авраама) или пророческих религий иудаизма, христианства и ислама. В исламском мире арабские и персидские термины, которые можно перевести как монах или монах , не означают «уединенный», как в греческом.Вместо этого они этимологически получены из других терминов, связанных с монашеской жизнью в исламе (например, zuhd , «аскетизм»). Ни один из многих индийских терминов для обозначения монах (например, санскритский апабхрамша или пали пракрит ) не означает «одинокий» или «живущий один», хотя монахи в этих традициях — особенно индуизме, буддизме и джайнизме — живут поодиночке или группами, изолированными от остального общества. Этимология индийской и некоторых арабских и персидских терминов означает бедность, экстатические состояния ума, обычаи в одежде и так далее, в то время как другие термины подразумевают холостяк и целомудрие.

Природа и значение

Монахи сыграли важную роль в создании, сохранении и расширении институтов религиозного и светского образования и в передаче культурных ценностей, артефактов и интеллектуальных навыков из поколения в поколение. Монашеские учреждения также выполняли медицинские, политические и военные функции, хотя с 1500 года последние два стали полностью секуляризованными в большинстве обществ.

Получите эксклюзивный доступ к контенту из нашего первого издания 1768 с вашей подпиской.Подпишитесь сегодня

Определение монашества, охватывающее все его формы, было бы настолько широким, что детали пришлось бы относить к анализу конкретных монашеских систем. Такое определение может быть: религиозно предписанное поведение (ортопраксия) вместе с его институтами, ритуалами и системами убеждений, чьи агенты, члены или участники добровольно (часто через обет) совершают религиозные работы, выходящие за рамки требований религиозных учений. общества в целом.Такое поведение проистекает из примера религиозных и духовных основателей, которые более радикально интерпретировали принципы, применимые ко всем верующим или ко всему обществу. Помимо такого утверждения, можно говорить только об основных характеристиках монашеской жизни и ее институтов, поскольку ни одна из них не является универсальной. Безбрачие является основополагающим принципом для большинства монашеских орденов в мире, но ни в коем случае не универсальным, как показывает случай буддизма в современной Японии.

Другая характеристика — аскетизм — универсальна при условии, что этот термин имеет достаточно широкое определение, чтобы включать все чрезмерные (добровольно предпринятые, а не полностью предписанные) религиозные практики.Поистине универсальная характеристика монашества вытекает из его определения: монашество отделяется от общества либо для того, чтобы оставаться в одиночестве в качестве религиозного затворника (отшельника или отшельника), либо для того, чтобы присоединиться к сообществу тех, кто отделился от своего окружения с аналогичными намерениями, т. Е. постоянное стремление к религиозной жизни в ее самом радикальном и зачастую самом требовательном обличье.

Монашество не существует в обществах, в которых отсутствуют письменные передаваемые знания. В бесписьменных обществах не может быть монашеских институтов, потому что монахи реагируют на установленный письменный свод религиозных доктрин, которые подверглись критике, а затем породили контркритику в диалектическом процессе, который предполагает грамотное, систематизированное манипулирование доктриной.Основатели монастыря и их преемники могут поддерживать или противодействовать официальной религиозной традиции, но наличие такой традиции необходимо как матрица всех монашеских устремлений.

.

христианство | Определение, происхождение, история, верования, символы, типы и факты

Суть и идентичность христианства

По сути, христианство — это традиция веры, которая сосредоточена на фигуре Иисуса Христа. В этом контексте вера относится как к акту доверия верующих, так и к содержанию их веры. Как традиция, христианство — это больше, чем система религиозных убеждений. Это также породило культуру, набор идей и образов жизни, практик и артефактов, которые передавались из поколения в поколение с тех пор, как Иисус впервые стал объектом веры.Таким образом, христианство является одновременно живой традицией веры и культурой, которую вера оставляет позади. Агент христианства — это церковь, сообщество людей, составляющих тело верующих.

Сказать, что христианство «сосредотачивается» на Иисусе Христе, значит сказать, что оно каким-то образом объединяет свои верования, обычаи и другие традиции по отношению к исторической личности. Однако немногие христиане согласятся оставить эту ссылку чисто исторической. Хотя традиция их веры исторична — i.д., они верят, что взаимодействие с божественным происходит не в царстве вневременных идей, а среди обычных людей на протяжении веков — подавляющее большинство христиан сосредотачивают свою веру в Иисуса Христа как в человека, который также является настоящей реальностью. Они могут включать много других ссылок в свою традицию и, таким образом, могут говорить о «Боге» и «человеческой природе» или о «церкви» и «мире», но их не назвали бы христианами, если бы они не привлекли внимание и последний к Иисусу Христу.

Получите эксклюзивный доступ к контенту из нашего первого издания 1768 с вашей подпиской.Подпишитесь сегодня

В этом сосредоточении на Иисусе как центральной фигуре есть что-то простое, но есть и что-то очень сложное. Эта сложность раскрывается тысячами отдельных церквей, сект и деноминаций, составляющих современную христианскую традицию. Спроецировать эти отдельные тела на фоне их развития в странах мира — значит предложить ошеломляющее разнообразие. Изображать людей, выражающих свою приверженность этой традиции в своей молитвенной жизни и строительстве церквей, в их тихом поклонении или в их напряженных усилиях по изменению мира, — значит предлагать еще большее разнообразие.

Учитывая такую ​​сложность, естественно, что на протяжении всей христианской истории как приверженцы традиции, так и те, кто ее окружали, предпринимали попытки упрощения. Это можно сделать двумя способами: сконцентрироваться на «сущности» веры и, следовательно, на идеях, которые являются ее неотъемлемыми элементами, или на «идентичности» традиции и, следовательно, на границах ее исторического наследия. опыт.

Современные ученые определили фокус этой традиции веры в контексте монотеистических религий.Христианство обращается к исторической личности Иисуса Христа на фоне опыта единого Бога и при этом старается оставаться верным ему. Он последовательно отвергал политеизм и атеизм.

Второй элемент религиозной традиции христианства, за редким исключением, — это план спасения или искупления. Иными словами, верующие в церкви представляют себя находящимися в тяжелом положении, от которого они нуждаются в спасении. По какой-то причине они отдалились от Бога и нуждаются в спасении.Христианство основано на конкретном опыте или схеме, направленной на акт спасения, то есть на возвращение или «выкуп», что является частью того, что означает искупление, этих творений Бога к их источнику в Боге. Агент этого искупления — Иисус Христос.

Возможно, что на протяжении веков подавляющее большинство верующих не использовали термин сущность для описания центральной направленности своей веры. Сам термин имеет греческое происхождение и, таким образом, представляет только одну часть традиции, один элемент в терминах, которые вошли в состав христианства. Сущность относится к тем качествам, которые придают чему-то его индивидуальность и лежат в основе того, что отличает эту вещь от всего остального. Для греческих философов это означало нечто внутреннее и присущее вещи или категории вещей, что придавало ей характер и, таким образом, отделяло от всего другого. Таким образом, Иисус Христос принадлежит к сущности христианства и придает ему уникальную идентичность.

Если большинство людей не озабочены определением сущности христианства, на практике они должны прийти к соглашению с тем, что подразумевает слово сущность .Заняты ли они спасением или искуплением, с одной стороны, или думают и говорят об этом искуплении, его действующей стороне и его значении, с другой, они концентрируются на сути своего опыта. Те, кто сконцентрировались внутри религиозной традиции, также помогли придать ей самобытность. Невозможно говорить о сути исторической традиции, не обращая внимания на то, как ее идеальные качества обсуждались на протяжении веков. Тем не менее, можно последовательно рассматривать отдельные предметы сущности и идентичности, всегда осознавая, как они взаимосвязаны.

.