Содержание

Рассказы об одиночестве — Журнальный зал

Долгопят Елена Олеговна родилась в Муроме Владимирской обл. Закончила сценарный факультет ВГИка. Печаталась в журналах “Новый мир”, “Знамя”, “Дружба народов” и др. Живет в Подмосковье.


 


СОН

Дом старый деревянный, обои зеленые, с серебром; серебро — как иней нетающий, хотя тепло в доме.

Девочка, ее дочь, ей лет пять, стоит коленками на стуле и смотрит в окошко, ждет ее. Метет белый снег.


Проснулась и не поверила, что дочери нет, казалось, она ждет ее где-то, смотрит в окно. Метет белый снег, и если бы знать, где этот дом, бегом бы бежала, а не лежала бы в постели с мокрым лицом.


На чужой даче зеленые обои в серебряной патине, увидела, и сон вспомнился.

Подошла к окну. Мел белый снег. Стояла, смотрела. В доме были люди, накрывали стол, звали ужинать. Она не отзывалась, смотрела — до сумерек.


 


Отпуск

Необходимо было освободиться, чтобы совершенно ничего не тревожило, не смущало, не занимало мысли, чтобы можно было спокойно закрыть эту дверь и не думать о том, чтбо за ней, чтобы из какого-нибудь пустяка — там — не вырос монстр, который вырвется наружу до того, как она вернется. Проще говоря, до отпуска она хотела завершить на работе все дела.

Три и семь минут ночи показал компьютер, когда она откатилась в кресле от экрана. Она была уже свободна.

Домой возвращалась пешком. Обходила лужу, останавливалась перед одиноко и страшно летящей по проспекту машиной (и водителя в ней не увидела; да был ли?). Человек курил на балконе. Небо над Москвой стояло коричневое и как будто горящее в глубине. Странное небо, неземное; Земля давно превратилась в другую планету, вот что, а мы — в инопланетян. Или Земля — всегда другая планета?

До дому она добралась в начале пятого. С трудом нашла в сумочке ключи.

Вошла в темную, затхлую квартиру, затворила дверь и поняла, как устала. Стащила туфли и пошла по холодному полу босиком. Цветам на подоконнике сказала “здравствуйте”, потрогала землю в горшках, полила и сама почувствовала вкус этой воды; сама была сухой землей, постепенно насыщающейся, и была растением, корнями его, сосущими воду. Отворила форточку. Небо из коричневого становилось бледно-розовым. Солнце всходило. Она задвинула занавески и легла на диван под плед. Прежде чем уснуть, удивилась, что не побоялась идти одна пешком в такой глухой час; она же всегда была трусихой. От усталости забыла бояться. И от радости — что отпуск впереди.

Спала она сладко и проснулась со сладким вкусом сна на губах. Она улыбнулась, потянулась. Вставать было лень. Даже глаза было лень открывать. Она лежала и гадала, сколько сейчас времени, да и число какое, она не знала, могла и больше суток проспать. Судя по звукам с улицы, был день, в крайнем случае — ранний вечер: дети еще гуляли и перекрикивались птичьими голосами. Сосед за стеной слушал что-то однообразное, бессмысленное. Она провела рукой по ворсистому пледу, вздохнула и открыла глаза.

Часы показывали пять, пять вечера, судя по всему. Она встала и побрела в ванную. В грохоте душа ей почудилось, что кто-то звонит в дверь. Она поскорей завернула кран. Все было тихо. Вода со всхлипом уходила в сток.

Она вышла с приятным ощущением собственной тишины и чистоты. В кухне пахло от соседей жареной картошкой. Ей тоже захотелось, и она нашла в холодильнике несколько картофелин; в корзинке под столом, в шелухе, — проросшую луковицу. Масла растительного стояла почти целая бутылка. Нажарила картошки, съела прямо со сковородки. Включила радио, ноги положила на табуретку. И слушала дурацкий разговор про перемещения в верхних эшелонах власти, а представляла эшелоны военные, с солдатами и боевой техникой, они стояли на перегонах, солдаты спрыгивали на насыпь черными сапогами. Кто-то упал — засмеялись. Видела она это в каком-то фильме, черно-белом, и потому солдат представляла черно-белыми, и траву, и небо; что-то и в нем было черное, туча, должно быть. По радио уже шла игра с отгадыванием литературных персонажей. Она угадала Раскольникова и Пьера Безухова, современной литературы она не знала. Зазвонил мобильный, и она пошла искать сумку, из которой он звонил.

Выпал патрон помады и покатился. Она держала в руке трубку. Из светящегося окошка смотрело на нее имя: Петя. Звонок отзвенел, и имя исчезло, появилась надпись: “1 непринятый звонок”. Как название триллера. Она отключила мобильный: ей не хотелось ни говорить, ни слушать. Отключила стационарный телефон и домофон. И тогда почувствовала себя недоступной никому, свободной. Никто не мог втянуть ее в свою орбиту и закружить.

Она раскрыла окно. Стояла середина лета, а вечерний воздух казался уже осенним, усталым.

В этот вечер она лениво смотрела телевизор, переключая с одного канала на другой, люди рассказывали о себе в разных ток-шоу, они были как жители иной планеты, а она сидела в своей квартире, в своем космическом корабле, и лишь наблюдала за происходящим. Была ото всех в безопасном далеке.

Она устала от телевизора и выключила. Увидела, что уже темно в комнате, что небо коричневое за окном. Подумала, что надо выйти и посмотреть почту. Подошла к двери, взялась за ручку. И не смогла повернуть замок. Услышала голос соседки на площадке, не захотела встречаться, отвечать на вопросы.

Соседка ушла, но она дверь не отворила. Она осознала, стоя перед этой дверью, что самое большое ее желание сейчас — остаться дома. Ей и подумать было страшно, что надо пройти мимо кого-то, пусть даже незнакомого. Ей казалось, любой взгляд отнимет у нее все силы. Любой вопрос (“Сколько времени?”) убьет.

Когда поняла, что не может выйти из дома и даже позвонить кому бы то ни было, рассмотрела запасы. Крупы манной была пачка. Гречки — полпачки. Спагетти две упаковки… Составила реестр, рассчитала, сколько чего можно потратить в день и сколько дней можно так продержаться.

Кое-что она сделала по дому: постирала, окно вымыла наконец-то в кухне, но только изнутри. Такая трата энергии была расточительством, и в дальнейшем она старалась больше спать, лежать, не двигаться, не думать о еде, которой становилось все меньше и меньше; а от соседей так вкусно пахло, беспрерывно они что-то готовили, то баклажаны томили с помидорами и чесноком, то борщ варили, то курицу жарили, от одних только запахов можно было умереть, она закрывала дверь в кухню, но они все равно просачивались.

Она ничего не могла с собой поделать, отвращение — люди кругом, люди! — перебивало страх смерти. Умереть казалось легче. Без особого ужаса она представляла, как доедает последнюю крупинку гречки или последнюю макаронину и остается ей одна вода, на ней еще можно протянуть с месяц. А дальше? Тишина. К которой она так стремительно приближалась.

В первый день после отпуска она проснулась в семь утра, как будто будильник прозвонил. Встала, легкая от голода, пустая. Приняла душ. Выпила кипятка, чай и кофе все вышли. С конфетой, которую нашла накануне в запылившейся вазочке. Оделась. Отворила дверь и равнодушно за нее вышла.

В лифте с ней поздоровались, и она ответила. Удивилась своему голосу. Кружилась голова, и она зашла в булочную. Булку брать побоялась, слышала, как умирают вдруг наевшиеся с голодухи люди. Взяла сухарик и кофе и выпила с сухариком, удивляясь новизне вкуса. И тому, что сидит здесь, среди людей, в тепле и уюте, как будто бы только сейчас прилетела издалека-издалека.

На работе она так и сказала, что прибыла только утром, что самолет опоздал, что побывала в стране, совсем маленькой и далекой, высоко в горах, в Южной Америке. Что немножко странно себя чувствует, нужно акклиматизироваться. “Как ты похудела”, — с завистью сказала приятельница.

Рассказывала в самых общих словах, что отельчик был неплохой, кормили просто и сытно, на экскурсии ездила. Фотографии нашла в Интернете — горы на фоне синего неба, ущелье, стадо белых овец. Ее на этих фотографиях не было — неудивительно, она бы никому не доверила свой дорогущий фотоаппарат.


 


Что-то было

Леха сканировал фотографии и вернул. Она спрятала их в белый плотный конверт. Он попросил ее встать и взял камеру. Конверт она не выпускала, Леха сказал, что никуда он не денется, пусть положит на стол.

Она стояла, как он велел, у стены и смотрела на этот белый конверт. Леха сказал, чтобы посмотрела прямо в объектив. И еще:

— Вы хотите, чтобы с таким лицом? А смысл?

Она улыбнулась и даже рассмеялась. И головой тряхнула, и склонила голову, и посмотрела — в сторону. Но счастливых глаз все-таки не получалось, испуг из них не уходил. И Леха сказал, что сделает все возможное, но ничего не гарантирует. Она заплатила аванс, Леха пересчитал и сказал, что позвонит через пару недель и чтобы сама она не звонила, не торопила, спешить в таком деле невозможно. Местба они выбрали: средневековая улочка, мощенная белым камнем, кафе на набережной, веранда, белый песок, самая гуща уличной летней толпы.

Она вышла из студии и направилась, сжимая сумочку, в которой лежал белый плотный конверт, к остановке.

Через две недели он не позвонил.

После работы она не выдержала и поехала к салону. Войти не решилась. Спряталась за газетным киоском. За широкой стеклянной дверью горел свет, она знала, что там сидит охранник и, наверно, читает газету, и всякий вошедший говорит ему, куда идет. “В салон”. — “Третий этаж”. Что там еще было, кроме салона? Турагентство, нотариальная контора, какие-то офисы, запиравшиеся на кодовые замки.

Леха вышел из стеклянной двери около восьми, она уже думала, что его там нет, и, если бы он не появился, она простояла бы до ночи. Леха вышел, посмотрел на низкое небо и направился к своей машине.

Он давно уехал, а она все не отступала от киоска.

Народ схлынул, и автобус был почти пустой. Она смотрела в окно. Дождь начался, капли чертили линии по пыльному стеклу. Зазвонил телефон, она выхватила его из сумочки как оружие, из которого будет сейчас выстрел.

— Все готово, — сказал Леха.

— Все?

— Увидите.


Белые крахмальные скатерти пришпилены к столешнице — от ветра. Салфетка улетает.

Она сидит за столиком в светлой кофточке, пьет кофе, чашка белая, сияющая, с ослепительным золотым ободком. Она смотрит вниз, на море.

Вадим Сергеевич сидит напротив нее. Смотрит на нее. На нем рубашка с распахнутым воротом, волосы растрепаны ветром.

— Где вы достали эту кофточку? — спросила Леху.

— В Интернете.

— Как вы думаете, она дорогая?

— Не знаю. Оставить вам ссылку?

Улочка, мощенная белым камнем. Катит мотоциклист. Пешеходы прижимаются к стенам. Они стоят в арке. Вадим Сергеевич положил руку ей на талию. За ними аквамарином светится море. Справа от арки — сувенирная лавка: ракушки, бусы, магниты, керамика. Бусы у нее на шее — из такой лавки, круглые бусы из прозрачного камня, они очень ей идут.

— Где бы такие достать?

— А вы зайдите в “Подарки” на Московской.

Вадим Сергеевич за рулем. Из окна открываются пропасть, скалы, на вершине стоят сосны, черные на фоне неба. Она сидит возле Вадима Сергеевича. Ее внимание захвачено космическим видом из окна. В глазах — безумный восторг.

— Где вы мне такие глаза достали?

— Само вышло. На фоне такой красоты.

Где они, не очень понятно. Скорей всего, в гостиничном номере. Полумрак. Они стоят, тесно прижавшись друг к другу. В зеркале отражается его голая спина. Они целуются.

— Возникает вопрос: кто снимал? — говорит она Лехе.

— Какая разница?

— Тогда получается, что мы позируем, это фальшиво.

— Можем убрать.

Она молчит, смотрит. На отражение голой спины в зеркале. Ее спина размыта, прямо перед объективом, не совсем в фокусе. Губы полураскрыты, волосы откинуты его рукой.

— Пусть, — решает она. — Ладно.

Леха сказал:

— Не хочу вам голову морочить, эксперт сразу поймет, что это подделка.

— Подделка?

— Ну разумеется. Я, конечно, мастер, но всего не предусмотришь, во-первых; во-вторых, половина здесь додумана, не так много у меня было исходного материала. Так что вы поосторожнее с этим делом. На испуг еще можно взять, а что-то серьезное лучше не надо. И, если что, я дам показания.

— Какие?

— Что это фальшивка, что я ее изготовил по вашей просьбе и все такое.

— Думаю, до этого дело не дойдет.

— Хотелось бы.

Она никому и не собиралась показывать эти снимки. Они лежали у нее в альбоме. Иногда она доставала и смотрела, как чудесно они провели с Вадимом Сергеевичем эти семь дней в Хорватии. Бусы у нее лежали в шкатулке, иногда она брала их в руки, перекатывала. Светлая кофточка висела в шкафу. Ни разу она ее не надела — здесь.

Вадим Сергеевич работал этажом выше, встречались они в основном в столовой. Иногда в лифте. Как-то раз она увидела его с женой и детьми в парке. Поздоровались. У нее сжалось сердце, ей показалось, он задержал на ней свой взгляд. Глаза у него были серые.


 


Прощание

В глухом мраке, под землей, под чугунной плитой. Плита опускается медленно и неотвратимо, как в рассказе Эдгара По. Чем тише сидеть, тем тише она будет опускаться. Глядишь, и не придавит, не заметит, не успеет, всему свой срок, а ей — один год, три месяца и две недели, если считать с сегодняшнего утра. Так думала, идя от метро просторной обледенелой улицей.

Она не спешила, время у нее было. Через голый сквер перешла на другую сторону. Ветер шумел в черных ветвях.

Зашла в гастроном. Он был как привал в дальней дороге, лучшая часть путешествия, роздых перед предстоящим. В кафетерии она брала кофе и бутерброд с колбасой. В те, давние уже, времена кофе в таких кафетериях наливали в граненые стаканы, и был он с молоком. Бутерброд стоил десять копеек, кофе — двадцать. Она несла свой стакан к высокому столику. Стояла облокотившись о высокую столешницу, бутерброд с лепестком колбасы лежал на салфетке. За высоким окном казалось совсем темно, и тоскливо было выходить. Она смотрела на часы, я уже и не помню, как они выглядели. Опоздать она боялась, на проходной отмечали время прихода.

В это утро умер человек, который и был ее чугунной плитой, кто преграждал ей воздух и свет, и когда она пришла на работу и узнала, чуть-чуть не рассмеялась. Плиту сняли, вышла амнистия.

Сказали, что сегодня работы не будет, отдел едет на похороны, собрали деньги на цветы. Деньги она сдала и подумала, что совсем не обязательно ехать ей на его похороны, она выйдет со всеми и отстанет, свернет в какой-нибудь переулок, никто и не хватится, кому она нужна.

Был ей двадцать один год, и работала она на этом заводе по распределению и по закону должна была еще отработать один год, три месяца и две недели. Но теперь, после его смерти, это уже казалось легко, несущественно, понарошку.

Дождались всех и отправились. Странно было выходить так рано с завода, странно, что выпускали. Время отвлеклось, как отвлекся бы часовой на посту, и они проскочили. За проходной их ждал автобус. Она замешкалась, отстала, задержалась с рассеянным лицом у щита с газетами. Подошел пожилой мужчина с палкой и загородил ее. Он читал, близко наклоняясь к газетным буквам. Она видела автобус из-за его плеча. Все уже сели, но он стоял, мотор работал вхолостую. Наверно, шофер закуривал.

Из автобуса вдруг вышла Анна Сергеевна. Направилась к газетному щиту.

Она сжалась за большим, тепло дышащим мужчиной. Анна Сергеевна обошла мужчину. Пахнуло всегдашними ее духами.

— Тебя ждем.

— Да?

— Нашла время газеты читать.

— У меня голова болит, Анна Сергеевна, я на воздухе постоять.

— Я тебе таблетку дам, а воздухом мы сегодня на месяц вперед надышимся.

— Я бы домой лучше…

— Я бы тоже.

— А…

— У тебя во сколько рабочий день заканчивается?

— В шесть.

— Вот и будь добра до шести — с трудовым коллективом. Здесь не детский сад.

Весь автобус на нее смотрел, когда шла по проходу, все двадцать человек, первый раз так — все взгляды на нее. Села в самый хвост, притиснулась к окну, затаилась.

Ехали очень долго, больше часа, при том, что в те времена дороги были почти пустынны.

Прощались в каком-то как будто ангаре с воротами и без окон. Дурно пахло цветами. Незнакомый человек сказал, что помнит покойного маленьким мальчиком и всегда в нем видел этого мальчика, и заплакал. Она смотрела на него удивленно. Начальник отдела сказал, что покойный был прекрасным работником и товарищем. “Нам всем его будет не хватать”.

В гроб заглянула почти нечаянно и оторопела, не узнала лежащего и сейчас только поняла, что он совсем ушел, что его уже нет, что это тело — не он, это почти сама земля, и радостно стало и жутко от этой радости. Радость была понятная, простая, что он не посмотрит больше никогда на нее бледно-голубыми неподвижными глазами, от которых и она становилась неподвижной и не могла уже даже думать, едва только дышала. Никогда он не скажет громко, на весь отдел: “У вас три ошибки в программе!”, не швырнет распечатку о стол. “Будьте любезны, разберитесь”. И не добавит, не добьет: “На первом курсе такие ошибки студенты делают, и то не все, самые тупые”. И не будет он сидеть с чашкой чая и громыхать в ней ложкой! Не услышит она ни его голоса, ни его ложки, ни шагов, которые всегда узнавала. И не увидит она больше его носовой платок, у него часто был насморк, и она помнила все его платки. И никто не обзовет ее дурой набитой, объясняя задачу. Она его боялась, а теперь бояться некого, и слава Богу, спасибо ему, если Он есть, что прибрал это чудище, иначе бы она уже не смогла, не вынесла. И она поняла, как хорошо, что поехала со всеми прощаться, ей очень нужно с ним попрощаться, навсегда, попрощаться, чтобы уже забыть.

Вдалеке темнел лесок. Ноги скользили по глинистой земле, дул ветер. Дождь начался и шел все сильнее. Мужчина, который помнил его маленьким, сказал, что душа покойного не хочет нас покидать и стонет и плачет. “Уходи, уходи, — думалось, — не стони, не поможет, а я тоже плакала, но тебе все равно было”. Зонта она с собой не захватила, и Анна Сергеевна взяла ее за локоть и притянула к себе. “Чего-то ты, подруга, дрожишь, первый раз хоронишь?” Точно, первый раз.

Анна Сергеевна сама, своей рукой, налила ей водки и велела выпить сразу, чтоб не заболеть. И горячего ей подкладывала, и чаю покрепче наливала, с коньяком.

А ей интересно оказалось посмотреть, где он жил, так бы и не побывала никогда. Квартирка была в панельном доме, на окраине, холостяцкая, холодная, в окна дуло из щелей. В ванной висела его рубашка, она ее не видала, наверно, домашняя, с обтрепанными манжетами. Уж могли бы и снять ее, ни у кого руки не дошли. Незнакомый мужчина оказался дядей покойного. Рассказал, что тот рос сиротой и всего сам добился. А чего добился? Квартиры этой щелястой на птичьей высоте? Работы в затхлой конторе от девяти до шести? Это, наверно, не она одна так подумала, по глазам было видно. Жена у него, оказывается, была — пять лет назад. Ничего от нее не осталось, даже фотокарточки, все порвал, она ему изменяла. Книжки он читал — воспоминания маршалов о Великой Отечественной войне. В одной была закладка, она открыла. Схема сражения со стрелками передвижений войск, с речкой и сараем на том, на ненашем, берегу.

От выпитого ей не сиделось на месте, какое-то беспокойство появилось во всем теле и томление, она вышла на балкон, там курили мужчины и седая женщина, соседка. С такой высоты она и не видела никогда мир. И балкон казался совсем крохотным, приступочкой.

— А тебя я знаю, — сказала соседка.

— Да?

— С его слов. Ты у него, прямо скажем, с языка не сходила. И походка твоя его раздражала, и голос, и всякий раз, как ни зайду, он помянет тебя. Я не вытерпела, сказала: “Покоя она тебе не дает, влюбился, наверно”. Так он пирожки мои шваркнул с балкона, представляешь?


 


Дом

Выход из метро закрыли, пришлось через радиальную. Шла незнакомым переулком под утренним небом. Сказали, что переулок приведет к третьему корпусу. Прозвенел невидимый трамвай. С пустого серого неба слетел, вращаясь, листок, откуда его принесло? Не желтый, помутневший. Все, кончилась сентябрьская ясность.

В приземистом одноэтажном доме горели огни. Он стоял здесь лет сто, у дверей памятная табличка, можно бы прочитать; издали она не могла различить, а подойти, отворить калитку, подняться на крыльцо времени не было, она на секунду только задержалась у желтых огней. Ей подумалось, что там все как сто лет назад, люди сидят за круглым столом, поет самовар, печи уже растоплены. Она бежала на работу и улыбалась, представляя тепло того дома. Но уже на проходной забыла о его существовании. На другое утро опять он встал перед ней, за невысокой оградкой, в окружении старых лип, и подумалось о летнем их сладком запахе, как проникал он сквозь открытые окна в дом, где все еще спали, и какая тишина тогда стояла в Москве, в глухом ее этом углу.

Настали заморозки, она бежала по черному, сырому асфальту, посыпанному солью, а раньше бы здесь все оледенело и дворники бы сбивали лед ломом, и вдруг она остановилась. В доме горели огни, а из печной трубы шел дым. И так ей захотелось войти и приблизиться по дощатому полу к изразцовой, наверно, печи, жарко гудящей.

Она приехала в субботу. Волновалась, так что не сразу решилась пройти через калитку. Боялась, что не увидит того, что придумала, — ни дощатого пола, ни изразцовой печи. Людей за самоваром точно не будет, это она понимала. Снег нападал за ночь, за оградкой он был белый, и черные липы стояли в нем торжественно. В окнах горел свет, скрипело крыльцо под ногами. Она отворила обитую ватином дверь и вошла в прихожую. За столом сидела женщина в платочке. Пол под ногами был деревянный, серый, некрашеный. Она заплатила пятьдесят копеек, и женщина дала ей билет, зеленый, как в кинотеатр, разве что не был указан ряд и место.

Дом был, конечно, не жилой, музей, но самовар стоял на круглом столе, и печь топилась, изразцовая. Подойти к ней было нельзя, ее ограждали бархатные шнуры, но жар от нее исходил, и немного надо было воображения, чтобы представить себя сидящей на корточках у приоткрытой дверцы, за которой пляшет огонь.

Она прошла вереницу комнат, рассмотрела кожаные, твердые, наверно, диваны, горки с посудой, сундуки, девичьи кровати в спаленке, и подумалось почему-то о мяче, закатившемся под кровать. Мучительно хотелось знать, кто же здесь жил, в этом доме, как жили, как проводили время, какие здесь звучали разговоры, а вот здесь, в темном закутке возле чулана, поцелуи. Экскурсоводша в очках все рассказала. Посетителей других не было, и рассказывала она спокойно, неспешно, с удовольствием отвечала на вопросы. И даже книжку подарила о всех жителях этого дома, об их судьбе.

Книжку она прочитала не только эту, в библиотеке ей все нашли, что только можно, об этих людях, о доме, о вещах в нем, у каждой была история. И каждый почти выходной, если только не болезнь или еще какое происшествие, трубу, например, прорвало под Новый год, наведывалась в этот дом и с экскурсоводшей уже говорила как с равной, но больше любила ходить одна, сидеть на стульях для посетителей, смотреть на убранство, все о нем зная, всю подноготную. Но ей хотелось большего. Не просто вплотную подойти к этой жизни, а сделать шаг за грань, за бархатные-то шнуры она проходила уже как своя, и ладони ее ложились на горячие изразцы, но все это было не то. Близко она подходила к той жизни, близко та ее к себе подпускала, но не впускала, а все-таки оставалась сама по себе, как бы за гранью. И дело было не в разных временах: она в настоящем, они — в прошедшем. Они просто не хотели ее впускать к себе, так ей чувствовалось. После она догадалась, что не только они. И те, кого она любила в настоящем, с кем хотела бы быть и, кажется, могла бы, ее не допускали. Никогда не было последней близости, самой. Не в плотском смысле, в плотском смысле такая близость меньше всего достигалась — из ее опыта. Ей оставалось только чувствовать их жизнь, издали, всегда как чужую, всегда как из другого времени, всегда как прошедшую. Их жизни уже прошли, а ее все еще длится. Но ничего в ней уже не будет.

Истории из жизни — Одиночество

Истории из жизни : Одиночество     Здравствуйте. Я как-то давно находила этот сайт и сейчас вспомнила про него, наверно потому что больше мне некому рассказать то, что у меня на душе, поэтому особо не жду каких-то советов, просто хочу выговориться, хотя за советы тех, кто,может быть, пережил такое же состояние, я была бы очень благодарна. В том году я окончила школу, вопрос с выбором института не стоял — меня всегда тянуло к медицине. Подавая документы, я думала о том, как изменится моя жизнь. Больше всего мечтала встретить новых друзей и молодого человека, хотя бы просто друга. Сама я человек довольно стеснительный, серьезный, но в кругу близких я открываюсь, становлюсь такой, какая я есть. Возможно поэтому, друзей у меня совсем немного, а молодого человека никогда не было. Да что там меня даже за ручку никто не держал, не то что испытывал какие — то чувства. Вот первый курс близится к концу, а я понимаю, что все так и осталось на своем месте. Ребята в моей группе хорошие, с начала года я подружилась с одногруппницей, но сейчас я осознаю, что начинаю терять ее, у них формируется своя дружеская компания и как бы я не хотела туда попасть, у меня не получается опять таки из-за моего не умения раскрыться. Такое чувство, что со мной можно говорить только об учебе, я начинаю это понимать. Обидно, что помимо нее у меня нет никаких других увлечений и занятий, она реально отнимает очень много времени, да мед. вуз он такой. Близкая подруга еще со школы уже успела и поработать, и в автошколу записаться, и молодой человек у нее есть, с которым планируют купить квартиру, а у меня как все было так и осталось на своих местах. У другой подруги тоже теперь куча новых знакомых и друзей, и я уже понимаю, что со мной что-то не так. Из-за этого чувствую себя какой-то ущербной, еще больше в себе замыкаюсь, еще больше ухожу в себя. Есть одна знакомая полная, может и не красавица, но умеет так подать себя, что и парень есть и друзей много. Всегда завидую таким девушкам, обладающим харизмой. Я не считаю себя красивой, хотя внешностью не обделена, и комплименты были и от парней/мужчин даже вот просто на улице, но как дело доходит до общения сразу замкнутость стеснение, доходит даже до того, что боюсь смотреть в глаза человеку. Конечно, их это отталкивает, а я ничего не могу с собой поделать. Наверное, единственный выход — это найти терпеливого парня, который бы подождал, пока я пройду через этот временной барьер, доверюсь и откроюсь ему. Только вот где такого найти? И сколько времени еще ждать? Из-за всех этих переживаний начала много есть, располнела, злюсь и ненавижу себя. Потеряю внешность, тогда у меня вообще ничего не будет. Грустно и обидно, что вроде всего 18 лет, а сижу дома, учусь и ем. Погулять не с кем, у всех своя жизнь, свои интересы. А у меня ничего, видимо, одиночество мой единственный спутник по жизни.

Женское одиночество: 4 очень разные истории

Бог сказал Адаму: «Не хорошо быть человеку одному». Поэт сказал Богу: «Пошли мне, Господь, второго». А второй не находится. Но и одиночество можно жить по-разному

Семейные проблемы передаются по наследству

Фото с сайта artnaz.com

Наталья, семейный коуч, 44 года:

— Одиночество? Я не верю, что в этом есть промысел Божий. Бог хочет счастья всем. Для меня семья – это глубинная ценность. Но та картина мира, которая сформировалась в моем детстве, не давала возможность создать семью. Я дважды была в браке: один раз в официальном, другой – в гражданском. И те ошибки, которые допускали мои родители в своих отношениях, к сожалению, совершала и я. Это разрушило мой первый брак.

С детства помню, что родители часто ругались, и в семье не было принято выражать свои чувства и эмоции. Любые проявления несогласия или обиды подавлялись. Вот и я также, уже в браке, могла замкнуться и вовремя не прояснить то, что меня тревожило. Обстановка накалялась, доходила до предела и обида перерастала в агрессию. Брак сохранить не удалось.

Во втором, гражданском, браке я учла многие ошибки и пробовала обсуждать с мужем наши проблемы. Поэтому и отношения были вначале более зрелыми, чем в первом браке. Но подкосило их то, что муж как-то не горел желанием работать. А я, как «верная жена», долгое время была единственным добытчиком в семье.  Получалось, что помогая ему и делая то, что он хочет, я заслуживала его любовь.

А ведь помощь и поддержка — не одно и то же. Поддержка подразумевает принятие и доверие, а помощь – недоверие. Именно такое недоверие, желание решить все его проблемы я и проявила.

Когда я стала, после двух неудачных браков, разбираться в своей семейной истории, как-то вспомнила, что бабушка мне в детстве всегда говорила: «Абы какой, хоть кривой, хоть косой, лишь бы замуж». В общем-то, я с этим подспудным чувством и вышла первый раз замуж.

Это был настрой так много пережившего послевоенного поколения. Когда мужчин уцелело так мало, что для женщины любой брак был удачей. Оба брака моих бабушек были построены по этому принципу. «Если бы не война, разве ж мы пошли бы за них».

Несколько лет назад я сознательно приняла решение побыть одной. Мне нужно было разобраться в себе. И это уже удалось. У меня появились силы.

Внутренне я убеждена, что у меня будет семья, и я буду счастлива в браке.
Важно, чтобы с самого начала у нас с моим избранником понимали, что делаем все, чтобы наши отношения были искренними и глубокими.

Зачем Богу несчастная развалина?

Фото с сайта wallpapers.99px.ru

Елена, 49 лет, преподаватель:

— Одиночество? Нет, я не могу его принять! Мой брак распался четыре года назад. Для меня это было полной неожиданностью. Мы прожили вместе семь лет абсолютно счастливо. Мне так казалось. Мы ходили, держась за руку. В магазин, гулять с собакой, к друзьям. Всегда вместе. А теперь я даже не могу ходить в те магазины. Они напоминают мне о нем.

Я сломлена. Из меня уходят силы. Меня будто перебили, втоптали в землю.
Я и пила, и головой билась, и думала о суициде.

Я непрестанно болею. У меня упал иммунитет. Я боюсь потерять трудоспособность.

Сначала я думала, что на меня просто сразу навалилось несколько болезней: пневмония, анемия, панкреатит. Но доктор вовремя разглядела клиническую депрессию и дала мне направление в Клинику неврозов. Там я подлечилась. Но действие препаратов давно закончилось, а доехать до доктора я не могу. У меня ни на что нет сил. Делаю только то, что никак нельзя не сделать… Нельзя не пойти на работу – и я иду. Нельзя не погулять с собакой – и я гуляю. На остальное сил нет.

Пробовала ли я познакомиться с другим мужчиной? Пробовала. Зарегистрировалась на православном сайте знакомств «Светелка». Откликнулись 30 человек. Но никто не вызвал у меня тех чувств, которые я испытывала к мужу. Хотя… Был один достойный человек. Но на этот раз он не захотел продолжать общение. Он был очень верующий. А я православная, но не фанатка. Да и как хозяйка я не идеальна. Научный работник, что тут скажешь. Готовлю не очень хорошо. У меня не идеальный уют. Знаете, как это бывает у научных работников? Все завалено книгами, записями…

Почему мы расстались? Я все равно не понимаю. Конечно, мы спорили. И окна били. Но не бывает же супружеских пар без ссор. Но все же можно решить!

Я его спросила как-то после развода: «А почему ты мне каждый день говорил, что любишь?» На что он ответил: «Я не понимал своих чувств». Вот это похоже на правду.

Божий Промысел? Но чего хочет Бог, я не понимаю. Зачем ему видеть такую развалину? Научить сострадать? Я и раньше это умела. Мы всегда старались с мужем помогать тому, у кого несчастье. Делали, что могли. Пусть немного. Помню, как бабушку, которая память потеряла, довели до дома. Занимались детскими домами. А теперь у меня ни на что нет сил. Я курю и плачу. Я хотела бы делать добрые дела, но не могу.

На тех, на кого можно положиться, уже кто-то положился!

Фото с сайта vistanews.ru

В.Г., дефектолог, 41 год:

— Я не замужем. Почему? Это не совсем от меня зависит…

Да, я вижу плюсы в замужнем состоянии и считаю его естественным состоянием для женщины. Но  сейчас  прилагать специальные усилия для того, чтобы выйти замуж, я не готова. Я не чувствую себя несчастной. Но если у меня сложится брак, я буду рада!

Больше, чем я сама, за меня переживают мои знакомые. Скажем, одна моя подруга очень страдает оттого, что я не замужем, все пытается как-то устроить мою личную жизнь. А зачем? Может быть, для того, чтобы самой было не обидно, она-то недавно вышла… (смеется)

В детстве? Нет, я не думала о своей семейной жизни. У меня вообще не было никаких четких планов. Я жила довольно эгоцентрично, мало замечала мир вокруг. Скорее, задумывалась о своей профессиональной реализации. Хотела стать то хирургом, то альпинистом, то милиционером. Вообще-то, мое представление о самореализации сформировалось достаточно поздно. Я по жизни «торможу». Может быть, поэтому и замуж не вышла…

Но когда я все-таки определилась, то поняла, что, во-первых, хочу общаться с людьми (в детстве  общение давалось мне с большим трудом), а во-вторых,  хочу приносить пользу. Перепробовала разные специальности, пока, наконец, не нашла свое место.

Уже около десяти лет я работаю с особыми детьми. Мне интересен процесс работы, интересны сами дети, интересно изучать через них себя. Ведь открывая каждого нового ребенка, нужно открыть себя. По-другому никак. По-другому не работает. Здесь нужно вкладываться эмоционально, такая работа требует много сил – но это и хорошо! Та любовь, которая могла бы реализоваться в семье, не пропадает зря.

Нет, у меня к детям, с которыми я работаю, не материнские чувства. Одна из моих задач – наладить отношения внутри семьи, я не должна замещать родителей. Я хочу сделать так, чтобы родители сами могли успешно взаимодействовать со своим ребенком. Хотя часто это и нелегко. Такие же близкие, теплые отношения сложились у меня с крестниками, с детьми друзей и родственников. Я вообще люблю детей.

Я думаю сейчас об усыновлении ребенка, но сомневаюсь, потяну ли я одна… Финансово, физически.

Особого ребенка, пока я не замужем, я взять не могу. Боюсь, что не хватит сил, и всегда остается вопрос — а что с ним будет потом, через 20 лет? Кто будет заботиться о нем, когда я уже не смогу? Опять в интернат?

Конечно, хотелось бы на кого-то опереться. Иногда очень хочется… Но, видимо, недостаточно мотивации. Ну, вот, например, интернет-знакомства. Я как представлю, что после работы надо куда-то ходить, с кем-то знакомиться… И думаю: не-ет, я лучше книжку почитаю.

С возрастом, конечно, привыкаешь к одиночеству. И требования к супругу возрастают. Может быть, они у меня завышенные. Но я если присматриваюсь к мужчине, то сразу представляю его в качестве отца моих детей, опоры для себя и семьи. Представляю, могу ли я на него положиться… И практически всегда получается, что на тех, на кого можно положиться, кто-то уже положился! (смеется)

Думаю, Бог дает мне то, что сейчас для меня полезнее. У меня есть друзья, есть моя работа. Я чувствую себя на своем месте. Я понимаю, что я делаю и зачем. А что будет дальше – посмотрим.

Я не вышла замуж не от недостатка, а от избытка

Фото: vk.com

Элла Совитова, детский психолог-практик, действительный член Профессиональной Психотерапевтической Лиги, кандидат педагогических наук, 39 лет

— У меня никогда не было проблем с общением. И всегда было немало поклонников, предлагавших выйти замуж. Но я ни разу не испытала ощущения чистоты и ясности момента: вот именно с этим человеком мне нужно строить семью – малую Церковь.

Было ли это моим решением – отказать? Да, безусловно. Вот человек дарит тебе кольцо, предлагает руку и сердце – и нужно принять решение. Но момента истины ни разу не наступило – и я отказывала.

Мне очень повезло: я никогда не испытывала ни социального давления по этому поводу, ни давления в семье. Хотя у моих родителей образцовый брак: 62 года совместной жизни, трое детей, никаких измен. И при этом они никогда не давили на меня. «Хочешь писать картины – пиши. Хочешь писать стихи – пиши». Они никогда не принуждали меня к семейной жизни, никогда не попрекали ее отсутствием. Они просто хотят, чтобы я была счастлива. И я счастлива!

Я легко и радостно общаюсь с людьми, в том числе семейными. Они без опаски приглашают, впускают меня в свой мир. Никогда другие женщины не оценивали меня житейским мерилом «замужем – не замужем», «с детьми — без детей».

Не могу сказать, что семейная жизнь мне не понятна и не близка. Понятна и близка! Но, видимо, у Бога на меня другие планы! Когда-то, когда мне было 20 лет, отец Василий Ермаков сказал мне: «Что ты будешь возиться с этими мальчишками! Те, за кого тебя можно было бы выдать замуж, все уже старые или женатые. Послужи-ка пока на другом поприще». И я стала детским психологом.

Когда мне было 25-26 лет, у меня было 30 младенцев, от которых отказались ВИЧ-инфицированные матери. Я всех их вела как психолог. Я всех их раздала в семьи. Все они – мои дети. У меня редкая специализация. Я занимаюсь младенческой психологией. Я вижу, как развиваются их чувства, эмоции, их душа. Многих из них я опекаю, консультирую от рождения и до взросления. У меня в попечении 200 детей. Я бы столько не родила!

И как мудрость младенческая для меня очевидна, так и необходимость брака в какой-то момент была бы очевидна.

Захочешь замуж – выйдешь в любом возрасте. У меня нет никакой грусти или тоски по этому поводу. Выйду замуж – хорошо. Не выйду – тоже хорошо.

Я не вышла замуж не от недостатка, а от избытка (улыбается). Я счастливый человек.

Мне не нужно выполнять родовую программу, чтобы стать целостной. Во мне она уже есть — целостность. Просто есть и все.

У меня две старшие сестры. И у них все «как положено». Они уже выполнили за меня нашу родовую программу. За что им огромное «спасибо»! А у меня просто другая судьба.

Возможно, быт раздавил бы меня, оказался бы непосильной ношей, кто знает… А я имею прекрасную возможность быть собой, заниматься тем, чем мне положено Богом, а не тем, чем «принято».

Обычно говорят, что для женщины есть два пути: семейный и монашеский. Но я бы сказала шире: семья или служение. Я выбрала служение, но не монашеское (я его тоже рассматривала и также не услышала в себе Призвания). А без Призвания, без голоса Божьего внутри тебя не может быть ни того, ни другого. Бог дает разные пути для служения. Мне послал свой путь.

Но это крайне важно: обрести свое служение. Иначе, если женщина не обрела себя ни там, ни там, она — «потеряшка», ее подстрегают беспредел и распущенность.

Интересно, что ни с кем из своих поклонников я не утратила дружеских отношений. У нас в отношениях не осталось никаких темных красок. Но, видимо, в их жизни я была по другому поводу. Например, однажды за мной ухаживал один немец. А у меня в жизни был в тот момент период активного воцерковления, я преподавала в семинарии. И, видимо, этот пыл передался ему. Он крестился (принял Православие), уехал в Грузию и там на свою немецкую стипендию в те голодные годы содержал целый грузинский монастырь. Возможно, мы пересеклись с ним именно для этого…

Я из того поколения, которое взрослело в 90-е годы, на сломе, когда мир рухнул. В том хаосе, в котором разлетелись привычные устои, появилась возможность не действовать «по установленному образцу», а думать, искать, выбирать. Церковь стала возрождаться, и для многих-многих людей отношения с Богом, с реальностью, с собой стали важнее родовых программ.

Время заказывало другие программы, рождало другие вопросы: «Кто я? Какой я? Как связан я с Богом? Какие отношения у меня с миром?» У меня нет статистики, это лишь моя гипотеза, но мне кажется, что таких, незамужних, женщин в возрасте 37-40 лет достаточно много.

И как бы парадоксально это ни звучало, но, возможно, именно это поколение станет лабораторией брака нового формата. Ведь старые формы больше не работают. В них нельзя влезть, как нельзя влезть в старые одежды. Нужно провести лабораторную работу, чтобы вернуться к «Домострою» и вместе с тем адаптировать его к XXI веку.

И главный вопрос нового брака: «По какому поводу мы вместе? Что мы здесь вместе делаем?»

Истории о любви — Про одиночество

29 октября 2012 09:48:54

2012-10-29 09:48:54

Проблема всегда внутри человека. Задумайся, хочешь ты провести всю жизнь в одиночестве, жалея себя? Вряд ли. От того, что ты просто смирилась, твоя внешность ни на грамм лучше не станет. Извини за банальность, но нужно полюбить себя, понять, что ты такая, какая есть, и другой не будешь. Но это не значит, что ты обречена на одиночество. Со 100% гарантией могу утверждать, что были парни, которые на тебя смотрели заинтересовано, но ты думала, что им нужен просто секс. Потому что считаешь, что тебя невозможно полюбить. Какую реальность мы себе создаем, в той и живем. Пока у тебя будет в голове сидеть, что в тебя невозможно влюбиться, ты не сможешь разглядеть влюбленного в тебя мужчину, даже когда он появиться. А насчет тех двоих, с кем ты целовалась. Спроси у любого парня, способны ли они переспать с девушкой, которая внешне им кажется страшной? Все ответят, что нет. Не о любви речь даже, а о внешней симпатии. А теперь конкретный пример. Была у меня в школе подруга, очень страшная девочка — глаза на выкате, носяра, как у кавказца, фигура грушей и жидкие волосенки неопределенного цвета. Но после пяти минут общения с ней, забываешь про внешность совершенно. И она не признавала своей некрасивости, потому что мама с детства ей говорила — ты моя принцесса, самая красивая и проч. Так вот, сейчас она замужем за достаточно привлекательным мужчиной, причем не бедным. А посмотри, сколько настоящих красоток не замужем и не имеют парня, причем многие никогда и не выйдут замуж. Так что внешность реально на сто пятом месте.

Ответить

Поддерживаю
Да1
/

Нет0

Рассказ «Одиночество» – читать онлайн

Ей было 22 года, когда пришлось испытать всю боль разочарования, потерю, и принять одиночество. Тогда в ее душе поселилась обида, которая можно сказатьперекрыла ей кислород, лишая ее сна, не давая вздохнуть полной грудью, ведь в груди сжимала боль, сжигая все, и порождая в ней зло. Ее это ломало, и делало сильней одновременно…  

Ей казалось будто все вокруг нее умерло, да и самой ей жить уже не хотелось. Она перестала принимать реальность, и не совсем понимала что с ней происходит, а может она просто не была готова к такому повороту. Несколько ночей зареваный в подушку, и несколько попыток прмведенных ее к суициду, не дали ей ожидаемого результата, с чем пришлось ей все же смириться. Время шло, она по немногу эмоцеонально выстанавливалась, копила в себе силы, и пыталась жить дальше, или выжить. Жили ли она, на тот момент сложно сказать, а может просто существовала, но теперь уже старалась не разрушать привычного для нее ритма жизни, предпочитаяоставаться в одиночестве, дабы не испытать вновь, все то, что ей пришлось когда то пройти, теперь это было для нее главным страхом в ее жизни, не давая покоя, не на минуту, мысли одиночества поселились плотно в ее голове, на тот момент, не о чем другом, она уже и думать не могла.  

– Ну а что, а почему бы и нет? Раз уж так вышло что мне пришлось познать одиночество, и я нашла в себе силы что бы принять его, и научиться с этим жить, то почему бы и нет? Может так и должно было случиться, ведь у вселенной на каждого из нас свои планы, все равно я теперь врятли смогу кому либо заново поверить, все врут, весь мир состоит из пафоса и лжи, зачем оно мне все это? Хм…. Куда лучше одной, уж пусть так, мне просто не везет, я лучше буду одна, да так будет куда проще, мне никто не нужен!  

Вздознув печально, в ее голове проскользнула мысль.  

– Уж если не он, то и другова мне не надо, хватит с меня, все, довольно!  

Идя по дороге на работу размышляла она, и сама пыталась себя в этом убедить.  

Так прошло еще 2 года ее одинокой жизни, она все так же пыталась сторониться серьезных отношений, не изменяя своему решению, боялась влюбиться, и заново поверить, а еще больше боялась вновь ошибиться. А может просто не могла, но все шансы она сводила на нет. Боль от прошлой потери она вспоминала часто, досих пор воспоминания ее не оставляли в покое, может это ей и не давало вырваться из привычного образа ее жизни, образ, который она сама, себе создала.  

И боязнь ее сковывала и не давала влюбиться, и что либо изменить, на этот вопрос она и сама не знала ответа.  

Она закрылась в себе, и будто была потеряна, на мир смотрела более критично, и озлобленно, с негативом, и не доверием. Она стала более жесткой, холодной, для своих лет… Но все же время от времени, и не смотря не на что, ей все равно где то в глубине души, где то на самом дне что не достать, таилось то, что она когда то так давно похоронила в себе. Это желание, желание хоть на мгновение стать слабой, хрупкой, и чей то бесконечно и сильно любимой, желанной, искренне и по настоящему, как когда то раньше, как ей это казалось тогда. Ей хотелось вновь почувствавать ту ласку, заботу, тепло, и любовь, что ей пришлось когда то потерять, и ей вдруг захотелось вернуться туда, в прошлое, на мгновенье, и просто прижаться к родному плечу, как раньше когда то, к плечу которого ей так не хватало все это время, к плечу, которого нет сейчас рядом, и рассказать все то что когда то не успела сказать…. Она хотела встретить мужчину своей мечты, но уже как то слабо в это верила, мечты оставались мечтами, а иллюзии все больше продолжали заполнять ее реальность.  

Помимо одиночества, на ее хрупкие плечи, свалилось еще куча проблем, и забот, она живет с мамай, братом бездельником, и любимым котом. Все что крутиться вокруг нее, это работа, быт, и ее бесконечные иллюзии, порой ей приходилось уставать не только морально, но и физически.  

– Все эти тупые людишки, сующие свой нос не в свои дела, и вечно наровящие навязать свое тупое и никому не нужное мнение, как же они меня все достали! Нафиг оно мне не нужно, сама разберусь как мне жить, любовь, семья, вот и живите сами так, слепо доверяйте, а потом страдайте, а с меня довольно, хватит! Я буду жить так, как сама считаю нужным, я сама решу что для меня лучше, нафиг мне ваша любовь, мне и так нормально. Дома еще мать щас опять весь мозг вынесет, и этот придурок сидит на шее ничего не делает, на работе завал, боже как я устала, надо бы свалить от них, и перебраться в город.  

Попробовать начать новую жизнь и отдохнуть от них, и от всего!  

Да у нее было желание что либо изменить в своей жизни, она надеялась что это ей поможет обрести что то новое для себя. Но это опять оставалось всего лишь мыслями в ее голове, что рассеевалась за одну ночь, и каждый день как один, продолжалось все сново, и одно и тоже. Однообразная, серая, скучная жизнь, кто бы мог подумать, что молодая девченка может жить именно так, такой жизнью, без радости, счастья, любви, с кучей проблем, негатива, и не доверия, сильной, но одинокой жизнью, с печальными мыслями, и тусклым духовным миром, что погибал у нее в нутри….  

Ну как говориться судьба одна, и у каждого она своя, всему свое время, она досих пор так и живет пока в гордом одиночестве, не на что не надеясь, ничего не боясь, и кто знает как сложиться ее судьба в дальнейшем.  

Но об этом история пока умалчивает.

Читайте сказки про одиночество для детей бесплатно онлайн

Сказка про маленькое Облачко

Терапевтическая сказка для детей в возрасте 5-10 лет, дошкольников и учеников младших классов. Предназначена решить проблемы детей в трудности общения со сверстниками. Избавиться от чувства неполноценности, одиночество, ощущение себя «белой вороной»