Содержание

Митрополит Тихон — ТОП КНИГ

Митрополит Тихон, Георгий Александрович Шевкунов – мирское имя; Россия, Москва; 02.07.1958 –

Митрополит Тихон значимая фигура в Российской православной церкви. Митрополит Псковский и Порховский, председатель Патриаршего совета по культуре, сценарист и писатель, человек которого называют духовником Путина и который внес значимый вклад в развитие духовенства в современной России. Именно митрополита Тихона уже называют возможным будущим кандидатом в патриархи Российской православной церкви.

Биография митрополита Тихона Шевкунова

Все книги митрополита Тихона Шевкунова читатьВсе книги митрополита Тихона Шевкунова читатьМитрополит Тихон Шевкунов родился в Москве в 1958 году. Его мать была микробиологом, а отца мальчик никогда не знал. После окончания школы в 1982 году Георгий поступил в институт кинематографии. В качестве профессии себе он выбрал литературное дело. Но познакомившись с Библией, он принял решение посвятить свою жизнь служению Богу. Поэтому после окончания института он принял крещение и поступил в Псковско-Печерский монастырь сначала трудником, а затем послушником. Его духовным наставником стал архимандрит Иоанн, которого относят к наиболее почитаемым старцам конца прошлого, начала 21 века.

В 1991 году Шевкунов становится первым монахом, постриженным в Донском монастыре Москвы. А уже в августе 1991 года патриарх Алексей II возводит его в сан иеромонаха. В это время жизнь митрополита Тихона насыщенна событиями, как и жизнь возрождающейся Русской православной церкви. Тихон принимает участие в возрождении монастырей, участвует в культурной жизни страны, становится ректором Сретенского православного училища и возит гуманитарные грузы в Чечню. Примерно в это же время он знакомится с Путиным и к началу 21 века — это мимолетное знакомство постепенно перерастает в дружбу. Он периодически сопровождает официальные поездки теперь уже президента России по стране и за рубежом. Но все так же активно участвует в развитии российского православия.

Начиная с 2007 года митрополит Тихон Шевкунов вспоминает свою мирскую профессию и работает над созданием нескольких документальных и публицистических фильмов. В них он обращается к историческим темам, проблемам детей и поддерживает антиалкогольную компанию. Кроме того, в 2002 году выходит первая книга митрополита Тихона Шевкунова «Батюшка Серафим», которая повествует о жизни Серафима Саровского детям. В 2008 по одноименному публицистическому фильму издается книга «Гибель империи. Византийский урок». Ну а в 2011 году издается у митрополита Тихона Шевкунова книга «Несвятые святые» и другие рассказы. Произведение мгновенно становится бестселлером и уже за год расходится более чем миллионным тиражом. На данный момент продано уже более 2,5 миллионов экземпляров этой книги, что для отечественного издательского дела неимоверный показатель.

На данный момент митрополит Тихон играет все более значимую роль в Русской православной церкви. Так в 2018 году Священный синод поручил ему управление Псковской метрополией. При этом он, как и раньше, является председателем Патриаршего совета по культуре, а также входит в Комитет по культуре Государственной думы РФ. Он играет значимую роль в развитии и популяризации православия в нашей стране и будем надеяться еще не раз порадует нас новыми книгами.

Книги митрополита Тихона Шевкунова на сайте Топ книг

Книги митрополита Тихона Шевкунова читать популярно в нашей стране. Поэтому не удивительно, что они заняли высокое место среди лучших книг по саморазвитию. И учитывая достаточно стабильный интерес к творчеству митрополита, мы еще не раз увидим его труды среди самых популярных книг на страницах нашего сайта.

 

Митрополит Тихон Шевкунов список книг

 

Читать Несвятые святые и другие рассказы онлайн (полностью и бесплатно)

Книга архимандрита Тихона (в миру — Георгия Шевкунова), представляет собой сборник реальных историй, иногда — грустных, иногда смешных, иногда — трогательных. Автор не стремится идеализировать своих героев, тем не менее, их человечность, духовность, теплота — эти качества необычайно важны писателю. Недаром эти истории используются отцом Тихоном в проповедях и беседах. Несмотря на то, что книга о людях «пришедших в монастырь», она заинтересует не только читателей разных убеждений и конфессий, но и просто светских людей.

2-е издание, исправленное.

Содержание:

  • Предисловие 1

  • Начало 2

  • В Печорах 3

  • Десять дней. Первые послушания 4

  • В Москве 5

  • Отец Иоанн 6

  • Архимандрит Серафим 11

  • Вредный отец Нафанаил 12

  • Схиигумен Мелхиседек 15

  • Отец Антипа 16

  • Пещеры 17

  • Послушничество 18

  • О том, как мы уходили в монастырь 20

  • Про наших ровесников 21

  • Отец Гавриил 21

  • Великий Наместник 26

  • Августин 29

  • Что происходило в духовном мире в эти минуты? 35

  • Богословы 37

  • Проповедь в воскресенье 23-е по Пятидесятнице 37

  • Про молитву и лисичку 38

  • Про Ангела Хранителя 38

  • Об одной святой обители 39

  • О самой прекрасной службе в моей жизни 39

  • Матушка Фрося 40

  • Подлинный рассказ матушки Фроси 41

  • Как-то в гостях у матушки 44

  • Свеча 44

  • В праздник Крещения вода во всем мире становится святой 44

  • Отец Аввакум и псковский уполномоченный 45

  • Черный пудель 46

  • Об одной христианской кончине 47

  • Теща маршала Жукова 49

  • Архимандрит Клавдиан 50

  • Смерть «стукача» 50

  • Вот такие истории происходят сегодня в Москве 51

  • Любовь Тимофеевна Чередова 51

  • Дочь митрополита 52

  • Как Булат стал Иваном 52

  • Предсказание отца Николая о монашестве 52

  • Глава, которую читателям, не знакомым с догматическим богословием, можно пропустить 53

  • Отчитки 53

  • Слово на литургии на монашеском постриге в Сретенском монастыре 55

  • Повесть о епископе, впадшем в блуд 55

  • Мощи святителя Тихона 56

  • О нарушении церковного Устава, или О том, как мы с князем Зурабом Чавчавадзе нарушали Великий пост 58

  • О том, что нельзя совмещать служение Слову и заработок 59

  • Еще об одном нарушении Устава, или О том, как отец Рафаил оказался Ангелом 60

  • Про кота 60

  • Андрей Битов 60

  • Преосвященнейший послушник 61

  • О глупых горожанах 66

  • Литургия служится один раз на одном престоле 67

  • О том, как мы покупали комбайны 67

  • Василий и Василий Васильевич 69

  • Жизнь, удивительные приключения и смерть иеромонаха Рафаила — возопившего камня 70

  • Приходской дом в Лосицах и его обитатели 72

  • Случай на дороге 74

  • О смирении 75

  • Как отец Рафаил пил чай 76

  • Несвятые святые 80

  • Примечания 81

Архимандрит Тихон (Шевкунов)
«Несвятые святые» и другие рассказы

Предисловие

Открыто являясь тем, кто ищет Его всем сердцем, и скрываясь от тех, кто всем сердцем бежит от Него, Бог регулирует человеческое знание о Себе — Он дает знаки, видимые для ищущих Его и невидимые для равнодушных к Нему. Тем, кто хочет видеть, Он дает достаточно света; тем, кто видеть не хочет, Он дает достаточно тьмы.

Блез Паскаль

Как-то теплым сентябрьским вечером мы, совсем молодые тогда послушники Псково-Печерского монастыря, пробравшись по переходам и галереям на древние монастырские стены, уютно расположились высоко над садом и над полями. За разговором мы стали вспоминать, как каждый из нас оказался в обители. И чем дальше слушали друг друга, тем сильнее удивлялись.

Шел 1984 год. Нас было пятеро. Четверо росли в нецерковных семьях, да и у пятого, сына священника, представления о людях, которые уходят в монастырь, мало чем отличались от наших что ни на есть советских. Еще год назад все мы были убеждены, что в монастырь в наше время идут либо фанатики, либо безнадежно несостоявшиеся в жизни люди. Да! — и еще жертвы неразделенной любви.

Но, глядя друг на друга, мы видели совершенно иное. Самому юному из нас исполнилось восемнадцать лет, старшему — двадцать шесть. Все были здоровые, сильные, симпатичные молодые люди. Один блестяще окончил математический факультет университета, другой, несмотря на свой возраст, был известным в Ленинграде художником. Еще один основную часть жизни провел в Нью-Йорке, где работал его отец, и пришел в монастырь с третьего курса института. Самый юный — сын священника, талантливый резчик, только что завершил учебу в художественном училище. Я тоже недавно окончил сценарный факультет ВГИКа. В общем, мирская карьера каждого обещала стать самой завидной для таких юношей, какими мы были тогда.

Так почему же мы пришли в монастырь и всей душой желали остаться здесь навсегда? Мы хорошо знали ответ на этот вопрос. Потому, что каждому из нас открылся прекрасный, не сравнимый ни с чем мир. И этот мир оказался безмерно притягательнее, нежели тот, в котором мы к тому времени прожили свои недолгие и тоже по-своему очень счастливые годы. Об этом прекрасном мире, где живут по совершенно иным законам, чем в обычной жизни, мире, бесконечно светлом, полном любви и радостных открытий, надежды и счастья, испытаний, побед и обретения смысла поражений, а самое главное, — о могущественных явлениях силы и помощи Божией я хочу рассказать в этой книге.

Мне не было нужды что-либо придумывать — все, о чем вы здесь прочтете, происходило в жизни. Многие из тех, о ком будет рассказано, живы и поныне.

Читать «Несвятые святые» и другие рассказы — Архимандрит (Шевкунов) Тихон — Страница 1

Архимандрит Тихон (Шевкунов)

«Несвятые святые» и другие рассказы

Предисловие

Открыто являясь тем, кто ищет Его всем сердцем, и скрываясь от тех, кто всем сердцем бежит от Него, Бог регулирует человеческое знание о Себе — Он дает знаки, видимые для ищущих Его и невидимые для равнодушных к Нему. Тем, кто хочет видеть, Он дает достаточно света; тем, кто видеть не хочет, Он дает достаточно тьмы.

Блез Паскаль

Как-то теплым сентябрьским вечером мы, совсем молодые тогда послушники Псково-Печерского монастыря, пробравшись по переходам и галереям на древние монастырские стены, уютно расположились высоко над садом и над полями. За разговором мы стали вспоминать, как каждый из нас оказался в обители. И чем дальше слушали друг друга, тем сильнее удивлялись.

Шел 1984 год. Нас было пятеро. Четверо росли в нецерковных семьях, да и у пятого, сына священника, представления о людях, которые уходят в монастырь, мало чем отличались от наших что ни на есть советских. Еще год назад все мы были убеждены, что в монастырь в наше время идут либо фанатики, либо безнадежно несостоявшиеся в жизни люди. Да! — и еще жертвы неразделенной любви.

Но, глядя друг на друга, мы видели совершенно иное. Самому юному из нас исполнилось восемнадцать лет, старшему — двадцать шесть. Все были здоровые, сильные, симпатичные молодые люди. Один блестяще окончил математический факультет университета, другой, несмотря на свой возраст, был известным в Ленинграде художником. Еще один основную часть жизни провел в Нью-Йорке, где работал его отец, и пришел в монастырь с третьего курса института. Самый юный — сын священника, талантливый резчик, только что завершил учебу в художественном училище. Я тоже недавно окончил сценарный факультет ВГИКа. В общем, мирская карьера каждого обещала стать самой завидной для таких юношей, какими мы были тогда.

Так почему же мы пришли в монастырь и всей душой желали остаться здесь навсегда? Мы хорошо знали ответ на этот вопрос. Потому, что каждому из нас открылся прекрасный, не сравнимый ни с чем мир. И этот мир оказался безмерно притягательнее, нежели тот, в котором мы к тому времени прожили свои недолгие и тоже по-своему очень счастливые годы. Об этом прекрасном мире, где живут по совершенно иным законам, чем в обычной жизни, мире, бесконечно светлом, полном любви и радостных открытий, надежды и счастья, испытаний, побед и обретения смысла поражений, а самое главное, — о могущественных явлениях силы и помощи Божией я хочу рассказать в этой книге.

Мне не было нужды что-либо придумывать — все, о чем вы здесь прочтете, происходило в жизни. Многие из тех, о ком будет рассказано, живы и поныне.

Начало

Я крестился сразу после окончания института, в 1982 году. К тому времени мне исполнилось двадцать четыре года. Крещен ли я был в детстве, никто не знал. В те годы подобное случалось нередко: бабушки и тетушки часто крестили ребенка втайне от неверующих родителей. В таких случаях, совершая таинство, священник произносит: «Аще не крещен, крещается», то есть «если не крещен, крестится раб Божий такой-то».

К вере я, как и многие мои друзья, пришел в институте. Во ВГИКе было немало прекрасных преподавателей. Они давали нам серьезное гуманитарное образование, заставляли задумываться над главными вопросами жизни.

Обсуждая эти вечные вопросы, события прошлых веков, проблемы наших семидесятых-восьми-десятых годов — в аудиториях, общежитиях, в облюбованных студентами дешевых кафе и во время долгих ночных путешествий по старинным московским улочкам, мы пришли к твердому убеждению, что государство нас обманывает, навязывая не только свои грубые и нелепые трактовки истории и политики. Мы очень хорошо поняли, что по чьему-то могущественному указанию сделано все, чтобы отнять у нас даже возможность самим разобраться в вопросе о Боге и Церкви.

Эта тема была совершенно ясна разве что для нашего преподавателя по атеизму или, скажем, для моей школьной еще пионервожатой Марины. Она абсолютно уверенно давала ответы и на этот, и вообще на любые жизненные вопросы. Но постепенно мы с удивлением обнаружили, что все великие деятели мировой и русской истории, с которыми мы духовно познакомились во время учебы, кому мы доверяли, кого любили и уважали, — мыслили о Боге совершенно по-другому. Проще сказать, оказались людьми верующими. Достоевский, Кант, Пушкин, Толстой, Гете, Паскаль, Гегель, Лосев — всех не перечислишь. Не говоря уже об ученых — Ньютоне, Планке, Линнее, Менделееве. О них мы, в силу гуманитарного образования, знали меньше, но и здесь картина складывалась та же. Хотя, конечно, восприятие этими людьми Бога могло быть различным. Но, как бы то ни было, для большинства из них вопрос веры был самым главным, хотя и наиболее сложными в жизни.

А вот персонажи, не вызывавшие у нас никаких симпатий, с кем ассоциировалось все самое зловещее и отталкивающее в судьбе России и в мировой истории, — Маркс, Ленин, Троцкий, Гитлер, руководители нашего атеистического государства, разрушители-революционеры, — все, как один были атеистами. И тогда перед нами встал еще один вопрос, сформулированный жизнью грубо, но определенно: или пушкины, достоевские и ньютоны оказались столь примитивными и недалекими, что так и не смогли разобраться в этой проблеме и попросту были дураками, или все же дураки — мы с пионервожатой Мариной? Все это давало серьезную пищу для наших молодых умов.

В те годы в нашей обширной институтской библиотеке не было даже Библии, не говоря уж о творениях церковных и религиозных писателей. Нам приходилось выискивать сведения о вере по крупицам из первоисточников то в учебниках по атеизму, то в произведениях классических философов. Огромное влияние оказала на нас великая русская литература.

Мне очень нравилось по вечерам приходить на службы в московские храмы, хотя я мало что там понимал. Большое впечатление произвело на меня первое чтение Библии. Взял я ее у одного почитать у одного баптиста, да так все и тянул, не возвращая обратно — прекрасно понимая, что нигде больше эту книгу не найду. Хотя тот баптист совсем и не настаивал на возвращении.

Он несколько месяцев пытался меня обратить. В их молитвенном доме в Малом Вузовском переулке мне как-то сразу не приглянулось, но я до сих пор благодарен этому искреннему человеку, позволившему мне оставить у себя его книгу.

Как и все молодые люди, мы с друзьями проводили немало времени в спорах, в том числе о вере и Боге, за чтением раздобытого мною Священного Писания, духовных книг, которые как-то все же умудрились найти. Но с крещением и воцерковлением большинство из нас тянули: нам казалось, что можно вполне обойтись без Церкви, имея, что называется, Бога в душе. Все, может быть, так бы и продолжалось, но однажды нам совершенно ясно было показано, что такое Церковь и зачем она нужна.

Историю зарубежного искусства у нас преподавала Паола Дмитриевна Волкова. Читала она очень интересно, но по каким-то причинам, возможно потому, что сама была человеком ищущим, рассказывала нам многое о своих личных духовных и мистических экспериментах. Например, лекцию или две она посвятила древней китайской книге гаданий «И-Цзин». Паола даже приносила в аудиторию сандаловые и бамбуковые палочки и учила нас пользоваться ими, чтобы заглянуть в будущее.

Читать книгу Житие преподобного Серафима для детей Архимандрит Тихон (Шевкунов) : онлайн чтение

Архимандрит Тихон (Шевкунов)
Житие преподобного Серафима для детей

По благословению святейшего Патриарха Московского и всея Руси АЛЕКСИЯ

Радость моя, стяжи Духа Святого и вокруг тебя спасутся тысячи. В сердце человеческом может вмещаться Царствие Божие. Лишь бы только мы сами любили Его, Отца нашего Небесного, истинно, по-сыновнему. Господь равно слушает и монаха, и мирянина, простого христианина, лишь бы они были православные и любили Бога из глубины душ своих, и имели в Него веру хотя бы с горчишное зерно. Сам Господь говорит: “Все возможно верующему!” Все, о чем бы вы ни попросили у Господа Бога, все восприимите, лишь бы только то было во славу Божию или на пользу ближнего. Но если бы даже и для собственной вашей нужды или пользы вам что-либо было нужно, то и это даже все столь же скоро и благопослушливо Господь Бог изволит послать вам, только бы в том крайняя нужда и необходимость настояла. Ибо любит Господь любящих Его, благ, добр Господь ко всем и прошения боящихся и чтущих Его исполнит, и молитву их услышит. Преподобный Серафим Саровский

Жил в Курске благочестивый купец Исидор Мошнин со своей женой Агафией. В ночь на 20 июля 1754 года у них родился сын, которого в святом крещении нарекли Прохором. Когда мальчику было всего три года, умер его отец и Агафия стала воспитывать младенца одна. Она сама продолжила и дело мужа: строительство в Курске Божиего храма.

Мальчик подрастал, и скоро мать Прохора поняла, что сын ее – необыкновенный ребенок. Однажды семилетний Прохор забрался на недостроенную колокольню. Вдруг он оступился и упал на землю. Мать в ужасе бросилась к сыну, не ожидая увидеть его живым. Каковы же были изумление и радость Агафий и сбежавшихся соседей, когда оказалось, что мальчик невредим! Так с раннего детства матери и близким было открыто, что Бог чудесным образом хранит Своего избранника.

Но скоро Прохор тяжело заболел. У врачей не было надежды на выздоровление. И вот во время самых тяжких страданий мальчика Сама Божия Матерь в неизреченном сиянии явилась ему. Она ласково утешила маленького страдальца и сказала, что надо потерпеть еще совсем немного и он будет здоров.

На другой день мимо дома, где жил больной Прохор, шел крестный ход: несли великую святыню города Курска и всей России – чудотворную икону Богородицы – Курскую-Коренную. Мать Прохора увидела это из окна. Взяв на руки больного сына, она поспешила вынести его на улицу. Здесь икону пронесли над мальчиком, и с этого дня он начал быстро поправляться.

Прохор не был похож на своих сверстников. Он любил уединение, церковные службы, чтение священных книг. Это было ему совсем не скучно, через молитву перед ним все больше приоткрывался неизведанный и прекрасный духовный мир, в котором царят Божественная любовь и добро.

Учился он хорошо, когда же несколько подрос, стал помогать брату, который по примеру отца занялся торговлей. Но сердце Прохора не лежало к земному. Ни дня он не мог провести без храма и всей душой стремился к Богу, Которого любил всем сердцем, больше всего на свете. Он желал быть с Богом постоянно, и потому ему все сильнее хотелось уйти в монастырь. Наконец он признался в своем желании матери. Как ни тяжело Агафий было расставаться с любимым сыном, но она не препятствовала ему. Когда Прохору исполнилось семнадцать лет, он покинул родной дом, получив материнское благословение – большое медное распятие, которое носил на груди и которым необычайно дорожил всю жизнь.

Теперь перед Прохором встал вопрос: какой монастырь избрать. С этим он направился в Киев к мощам святых первоначальников русского монашества, преподобных Антония и Феодосия. После молитвы ко святым угодникам воля Божия открылась Прохору через старца Досифея, монаха-затворника Киево-Печерского монастыря. “Иди в Саровскую обитель, – сказал Прохору старец. – Там Дух Святой будет вести тебя ко спасению, там ты окончишь свои дни”. Прохор поклонился в ноги затворнику и от всего сердца поблагодарил его.

Накануне великого праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы Прохор, проделав нелегкий путь от Киева до Темниковских лесов, вошел в Саровский монастырь. То было славное монашеское братство, известное своими строгими подвижниками. Здесь юного боголюбца заботливо принял настоятель отец Пахомий. И настоятель и братия искренне полюбили доброго и усердного послушника.

Молитва ко Господу и труд – из них состоит жизнь инока, через них Господь укрепляет дух подвижника, его стремление к высшему горнему миру. Прохор, который в сердце своем твердо решил всего себя отдать Господу, с радостью проходил все самые тяжелые монастырские послушания. Он рубил деревья в лесу, целыми ночами выпекал хлеб для братии, трудился плотником и строителем. Но самое главное, он учился молиться, приучал свой ум и душу возноситься к Богу, чтобы ничто в мире не могло отвлечь от молитвы.

Мудрые люди говорят, что молитва, настоящая молитва к Богу, – самый тяжелый на свете труд. Как ни тяжко порой бывало, но к церковным службам Прохор приходил первым, а покидал храм последним. Душа его стремилась к полному уединению, туда, где ничто не отвлекает от общения с Богом. Однажды он сказал об этом своем желании духовнику, и тот благословил послушника Прохора по временам удаляться в глухой монастырский лес для уединенной молитвы.

С самого начала своего монашеского пути преподобный Серафим твердо решил, что в жизни будет надеяться только на помощь Господа Иисуса Христа и Пречистой Его Матери. Эта вера и надежда послушника Прохора подверглись суровому испытанию: Прохор тяжко занемог и проболел целых три года. Болезнь была так тяжела, что братия уже отчаялась в его выздоровлении. Но Прохор вверил жизнь свою в руки Божий. Когда страдания достигли предела, вновь явилась Пресвятая Богородица и исцелила его.

Через много лет Господь Иисус Христос даровал и самому преподобному Серафиму силу исцеления больных, предвидения будущего, молитвенной помощи несчастным. Но прежде его мужество и верность Богу были испытаны и укреплены в трудностях и искушениях.

Душа его была очищена от всякой нечистоты, помыслов маловерия, сомнения, превозношения над другими, гордости – всего того, что есть в душе каждого человека. Когда позже у преподобного Серафима спрашивали, почему в нынешнее время нет таких великих святых, как прежде, он отвечал, что происходит это потому, что у людей нет решимости полностью довериться Богу и всю надежду свою возложить лишь на Него.

Когда Прохору исполнилось 32 года свершилось то, к чему он стремился долгие годы, – его постригли в монашество. Новое имя, которое он получил, Серафим, означает “пламенный”; действительно, подобно пламени горел его дух к Богу. С еще большей ревностью принялся отец Серафим за монашеские подвиги, и его посвятили в иеродиаконы. В этом служении он провел шесть лет.

Однажды во время литургии, в Великий Четверг, с ним случилось чудесное событие. “Меня озарил свет, – позже рассказывал он, – в коем я увидел Господа Бога нашего Иисуса Христа во славе, сияющего, светлее солнца, неизреченным светом и окруженного Ангелами, Архангелами, Херувимами и Серафимами. От церковных врат Он шел по воздуху, остановился против амвона и, воздвигши Свои руки, благословил служащих и молящихся. Посем Он вступил в местный образ, что близ царских врат. Я же, земля и пепел, удостоился особенного от Него благословения. Сердце мое возрадовалось тогда в сладости любви ко Господу”. После этого видения преподобный Серафим изменился в лице и не мог вымолвить ни слова; его под руки ввели в алтарь, где он два часа простоял неподвижно. Еще суровее стали его подвиги: теперь он по целым ночам проводил в молитве к Богу за весь мир.

Вскоре преподобный Серафим был рукоположен в иеромонаха. А когда ему исполнилось 39 лет, он оставил обитель и поселился в деревянной келлии, которая находилась в густом лесу на берегу реки Саровки, в пяти верстах от монастыря.

Здесь он начал вести особую пустынническую жизнь. Пост его доходил до неимоверной строгости. Пищей его стала лесная трава, которая в изобилии росла около его келлии. Жил и молился преподобный по чину древних пустынножителей. Иногда кто-либо из братии встречал его на пути, в белом простом балахоне, с медным крестом – благословением матери – на груди, с сумкой за плечами, наполненной камнями и песком, а поверх них лежало святое Евангелие. Когда преподобного Серафима спрашивали, зачем он носит на спине такую тяжесть, он отвечал кротко: “Томлю томящего меня”. И те, кто разумели в духовной жизни, догадывались, какая борьба смертной человеческой плоти и бессмертного духа совершается в жизни этого подвижника.

Враг рода человеческого, диавол, желая отвратить преподобного Серафима от подвига, сделал своим орудием злых людей. Однажды преподобный Серафим рубил в лесу дрова. Вдруг перед ним очутилось трое неизвестных. Они набросились на монаха, требуя от него денег.

“К тебе многие приходят и наверняка приносят и золото и серебро!” – “Я ни от кого ничего не беру”, – отвечал им преподобный Серафим. Но они кинулись на него, желая либо получить мнимые сокровища, либо убить подвижника. Преподобный Серафим был очень крепок и силен, к тому же в руках у него был топор, однако, будучи монахом, он не мог никому ответить ударом на удар. Предав себя в руки Божий, он сказал: “Делайте, что вам нужно”. Один разбойник ударил его по голове обухом топора, изо рта и ушей преподобного хлынула кровь и он упал замертво. Разбойники долго избивали его, наконец, устав, бросили его возле келлии и устремились в жилище пустынника искать деньги. Но обнаружили там лишь икону да несколько книг. Тогда они поняли, что убили праведника; на них напал страх, и они опрометью кинулись прочь от нищенской келлии и от лежащего на земле бездыханного монаха.

Но преподобный Серафим остался жив. Придя в чувство, он, преодолевая страшную боль, возблагодарил Господа за безвинное страдание, подобное страданиям Самого Христа, и помолился о прощении злодеев. А когда наступило утро, он с огромным трудом, весь в крови, истерзанный, побрел в обитель.

Братия пришла в ужас от его состояния. Вызванные из города врачи нашли, что голова у него проломлена, ребра перебиты, на теле страшные ушибы и смертельные раны; все были уверены, что смерть неизбежна. Пока врачи совещались, преподобный уснул. И вот пред ним предстала Матерь Божия с апостолами Петром и Иоанном.

– Что вы трудитесь? – сказала, обернувшись к врачам, Пресвятая Богородица. – Сей от рода Моего!

Проснувшись, преподобный Серафим почувствовал возвращение сил. В тот же день он начал вставать, но все же пять месяцев ему пришлось провести в монастыре. А окрепнув, он снова вернулся в свой лесной затвор. Диавол был посрамлен: ему не удалось заставить подвижника оставить свой монашеский подвиг. Но после избиения спина преподобного навсегда осталась согнутой.

Надо сказать, что разбойников удалось поймать. По закону их ждало суровое наказание, но преподобный вступился за своих обидчиков. Он даже сказал, что, если их не простят, он навсегда уйдет из этих мест. Злодеев отпустили, но их настигла кара Божия. Пожар уничтожил их дома со всем имуществом. Только тогда они раскаялись и пришли к преподобному Серафиму, прося прощения и молитв.

Снова преподобный повел свою уединенную жизнь.

Сердце его горело любовью и жалостью не только к страждущему человечеству, но и ко всему живому. Он достиг уже такой духовной чистоты, что даже хищные звери стремились к нему. Многие из тех, кто посещал его, видели, как он кормил из рук огромного медведя. Но об этом преподобный запрещал рассказывать до своей смерти.

Видя такое преуспеяние подвижника в святости, диавол все сильнее ополчался против него. Однажды ночью, во время молитвы, преподобный Серафим услышал за стенами келлии вой зверей. А затем словно толпа народа начала ломиться в дверь; косяки не выдержали, дверь упала, а к ногам старца рухнул громадный обрубок дерева, который на следующий день с трудом смогли вынести наружу восемь человек Ярость падших духов доходила до предела, и они принимали видимый облик, чтобы смутить святого. Во время молитвы стены келлии как бы расступались и на преподобного пытались наброситься страшные адские чудовища. Однажды неведомая сила подняла его и несколько раз с силой ударила об пол.

И тогда преподобный Серафим приступил к труднейшему в его жизни подвигу, – к подвигу молчания и столпничества. Три года он ни с кем не говорил ни слова, 1000 дней и 1000 ночей он провел в молитве, стоя на камне. Таких камней у него было два: один находился в его келлии, другой лежал в лесной чаще. На камне в келлии святой стоял с утра и до вечера, а на ночь шел в лес. Воздев руки к небу, он молился словами евангельского мытаря: “Боже, милостив буди мне, грешному!” В жестокие морозы и под проливным дождем, в знойный полдень и в тревожную ночь, облепленный тучами комаров, страдая от злых духов, нес свой подвиг преподобный. Тело его за это время пришло в изнеможение, дух же достиг необыкновенной свободы и высоты. Такой подвиг он смог пронести только укрепляемый особой благодатной помощью Божией.

После 16– летнего пребывания в пустыни, в 1810 году, преподобный Серафим вернулся в монастырь. И снова не для упокоения, а для особой молитвы. Сменив любимую ему лесную пустыньку где чистый воздух, журчащая речка, дикие звери – все радовало душу, преподобный на долгие годы ушел в затвор монашеской келлии, где, кроме иконы, перед которой всегда горела лампада, да обрубленного пня, служившего стулом, не было ничего. В сенях стоял дубовый гроб, постоянно напоминавший подвижнику о смерти. Старец никого не принимал, единственным его разговором была беседа с Богом – молитва.

Еще через семнадцать лет он вышел из затвора, получив на то благословение от Самой Царицы Небесной. Она повелела ему принимать посетителей и духовно руководить ими.

По всей России разнеслась весть, что в Саровском монастыре Господь воздвигнул великого подвижника, который исцеляет больных, утешает скорбных, наставляет на правый путь заблудших.

С тех пор ежедневно, после окончания ранней литургии и до вечера, старец принимал у себя людей. Та любовь, которой был исполнен святой, привлекала к нему всех. К этому времени он уже обладал прозорливостью: видел духовное устроение, помыслы и жизненные обстоятельства каждого человека. Самое же главное, ему была открыта воля Божия касательно всякого, так что советы его принимали как от Самого Бога. Тысячи людей благодаря молитвам и советам преподобного Серафима счастливо устраивали свою жизнь, избегали опасности, и даже смерти, получали исцеления от тяжелых болезней. Но самое главное, находили путь спасения души и учились восходить к Богу через любовь и послушание Сыну Божию, Господу нашему Иисусу Христу. Это главное, чему учил преподобный Серафим.

Всех старец встречал с величайшей приветливостью: “Радость моя, Христос воскресе!” – говорил он, с любовью обнимая пришедшего к нему паломника.

Но тех, кто приходил с коварством, лишь прикрываясь благочестием (а были и такие), он грозно удалял от себя. Преподобный провидел не только будущее каждого человека, но и грядущие судьбы России и всего мира. Однажды к нему в пустыньку пришел офицер. Преподобный в это время стоял у чудотворного источника, некогда изведенного из-под земли молитвами самого старца и имевшего великую целительную силу.

Офицер приблизился к пустыннику, и в это время вода в источнике потемнела и возмутилась, стала бить мутным ключом. С гневом взглянул преподобный на офицера и грозно повелел: “Гряди вон! Подобно тому как замутился этот святой источник, так возмутишь и ты со своими единомышленниками всю Россию!”

В ужасе и смятении отошел от него офицер: он действительно приходил с коварным желанием хитростью получить от старца одобрение готовящегося государственного переворота. Это был человек из среды так называемых декабристов и масонов, которые, одни по преступному неразумию, а другие по ненависти, хотели разорить Россию и Православие. Преподобный провидел великие несчастья, которые принесут народу революционеры, и заранее предупреждал православных о событиях, которые должны были произойти, порой через много десятков лет.

Предвидел он и кровавые смуты в нашем православном отечестве, предвидел разорение Церкви за умножившиеся грехи, невиданные гонения на христиан, предвидел и возрождение Святой Руси за верность ее Православию. “Злодеи поднимут высоко свою голову, – говорил он. – Будет это непременно: Господь, видя нераскаянную злобу сердец их, попустит их начинаниям на малое время, но болезнь их обратится на главу их, и на верх их снидет неправда пагубных замыслов их. Земля Русская обагрится реками кровей, и много дворян побиено будет за Великого Государя и целость самодержавия его; но не до конца прогневается Господь и не попустит разрушиться до конца земле Русской, потому что в ней одной преимущественно сохраняется еще Православие и остатки благочестия христианского.

До рождения антихриста произойдут великая продолжительная война и страшная революция в России, превышающие всякое воображение человеческое, ибо кровопролитие будет ужаснейшее: бунты Разинский, Пугачевский, Французская революция – ничто в сравнении с тем, что будет с Россией. Произойдет гибель множества верных отечеству людей, разграбление церковного имущества и монастырей, осквернение церквей Господних, уничтожение и разграбление богатства добрых людей, реки крови русской прольются. Но Господь помилует Россию и приведет ее путем страданий к великой славе…”

Батюшка Серафим оставил православным людям замечательное учение о спасении. “Истинная цель нашей христианской жизни, – говорил он, – состоит в стяжании Духа Святого. Пост же, бдение, молитва и добрые дела суть лишь средства для стяжания Духа”. Стяжание означает приобретение; приобретает же Дух тот, кто кается во всех своих грехах и творит добродетели, противоположные содеянным грехам. У такого человека Дух начинает действовать в сердце и сокровенно устраивает внутри него Царство Божие. “Как же мне узнать, – спросил у преподобного один юноша, – что я нахожусь в благодати Духа Святого? Я хочу понять и прочувствовать это хорошенько”. Разговор этот происходил в зимнем лесу, на заснеженной поляне; юноша очень любил преподобного Серафима и приходил к нему за советами.

Ответ преподобного Серафима был действительно чудесным. Он крепко взял юношу за плечи и сказал ему: “Мы оба теперь с тобой в Духе Божием. Что же ты не смотришь на меня?” Юноша отвечал: “Не могу, батюшка, смотреть, потому что из глаз ваших молнии сыпятся. Лицо ваше сделалось светлее солнца, а у меня глаза ломит от боли”. Преподобный на это сказал: “Не устрашайтесь, ваше Боголюбие! и вы теперь сами так же светлы стали, как и я. Вы сами теперь в полноте Духа Божия, иначе вам нельзя было бы и меня таким видеть. Смотрите просто мне в глаза и не бойтесь!”

“Я взглянул после этих слов в лицо его, – вспоминал позже юноша, – и напал на меня еще больший благоговейный ужас. Представьте себе в середине солнца, в самой блистательной яркости его полуденных лучей, лицо человека, с вами разговаривающего. Вы видите движение уст его, меняющееся выражение его глаз, слышите его голос, чувствуете, что кто-то вас руками держит за плечи, но не только рук этих не видите, не видите ни самих себя, ни фигуры его, а только один свет, ослепительный и простирающийся далеко, на несколько сажень кругом, и озаряющий ярким блеском своим и снежную пелену, покрывающую поляну, и снежную крупу, осыпающую сверху и меня и великого старца”.

Необыкновенно хорошо было юноше. На всю жизнь запомнил он тот день, когда батюшка Серафим преподал ему урок того, что значит “стяжание Духа Святого”.

К концу жизни преподобного старца чтила уже вся Россия. Благодатные его способности были необычайны. Ему дано было видеть даже райские обители, уготованные Богом в вечности для добродетельных людей. Когда он рассказывал своим самым близким людям об этих откровениях, лицо его преображалось и изливало чудный свет. С небесной радостью и умилением он говорил: “Ах, если бы люди знали, какая радость, какая сладость ожидает душу праведного на небе, они решились бы во временной жизни все скорби переносить с благодарением. Если бы эта самая келлия была полна червей, и они бы всю жизнь ели нашу плоть, то и тогда надо было бы на это со всяким желанием согласиться, чтобы только не лишиться той небесной радости”.

Людская слава тяготила старца, от великих трудов он пришел в сильное изнеможение. Когда преподобный возвращался к себе в пустыньку из монастыря, по обеим сторонам дороги стояли толпы народа, желавшего хотя бы прикоснуться к его одежде, хотя бы увидеть его.

Последние годы жизни преподобный Серафим много заботился об основанном им женском Дивеевском монастыре. В монастырь поступали девушки-сироты, а также те, кто искал высокой и богоугодной жизни под руководством батюшки Серафима. Святой направлял жизнь обители, следуя благословениям Божией Матери.

Незадолго до кончины святого его в двенадцатый раз посетила Пресвятая Богородица. Это было в присутствии одной из дивеевских сестер. Вдруг сделался шум, подобный ветру заблистал свет, послышалось пение. Келлия старца чудно преобразилась: она словно раздвинулась, потолок исчез и вверху было одно сияние. А затем явилось чудесное шествие: шла Богоматерь в сопровождении двенадцати святых дев, Иоанна Богослова и Иоанна Предтечи; впереди шли два Ангела с цветущими ветвями в руках. На Царице Небесной была сияющая, несказанной красоты мантия, голову венчала дивная корона. Старец на коленях встречал Владычицу неба и земли. Матерь Божия обещала святому не оставлять дивеевских сестер Своей помощью.

Она предсказала преподобному скорую кончину, переход в Небесное Царство и благословила его. Благословили старца и святые, пришедшие к преподобному вместе с Божией Матерью. “Сей от рода нашего!” – прорекла Пресвятая Богородица с любовью глядя на Своего послушника, который мужественно прожил долгую жизнь по заповедям Ее Сына.

За день до смерти, 1 января 1833 года, в воскресенье, батюшка Серафим в последний раз побывал в храме. Поставил свечи к иконам. Весь погрузившись в себя, молился за литургией и причастился Святых и Животворящих Тайн Христовых. Затем стал прощаться с братией, всех благословлять и утешать. Телесно он был очень слаб, духом же бодр, спокоен, радостен.

– Спасайтесь, не унывайте, бодрствуйте: в нынешний день нам венцы готовятся! – говорил он.

Вечером в тот день он пел в своей келлии пасхальные песнопения.

А 2 января один монах почувствовал запах дыма, исходящий из келлии преподобного. Зайдя в нее, он увидел, что преподобный стоит на коленях перед иконой “Умиление”; огня не было, но тлели книги, загоревшиеся от упавшей свечи. Так сбылось еще одно пророчество преподобного, говорившего: “Кончина моя откроется пожаром”. Скрещенные руки святого лежали на аналое, голова покоилась на руках. Думая, что старец уснул, монах тронул его за плечо, но ответа не было. Тогда брат понял, что старец скончался; горе его и остальной братии было безграничным.

Тело преподобного положили в дубовый гроб, который был сделан его собственными руками. Похоронили преподобного Серафима возле монастырского собора у алтаря. В течение семидесяти лет после кончины батюшки Серафима люди во множестве приходили к нему на могилу. По молитве угодника Божия тысячи и тысячи христиан были исцелены от болезней, телесных и душевных.

19 июля 1903 года произошло открытие святых и многоцелебных мощей батюшки Серафима и прославление его в лике святых, ставшее всенародным торжеством.

В 20– е годы XX века во время революционной смуты и гонений на Церковь, предсказанных преподобным Серафимом, святые мощи его пропали. А совсем недавно они чудесным образом были обретены вновь. В июле 1991 года мощи были перенесены в возродившийся после разрухи Дивеевский монастырь. Здесь они покоятся и ныне.

С тех пор, сколько бы ни было православных людей во всех народах, все узнавали о преподобном Серафиме, дивились его великой любви к Богу и людям, просили его святых молитв, а многие стремились подражать его жизни и подвигам. Сколько бы подвижников – монахов, мирян, святителей, мучеников, юродивых – ни воздвигал Господь с тех пор на Русской земле, все они как бы приходили к убогой келлии батюшки Серафима, прося благословения на труды, подвиги и терпение. И всем им, и будущим поколениям христиан, желающим жить, исполняя заповеди Божий, раздавался и раздается голос преподобного Серафима:

 
РАДОСТЬ МОЯ, НЕ ВРЕМЯ НАМ УНЫВАТЬ!
ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!!!
СТЯЖИ ДУХ МИРЕН
И ВОКРУГ ТЕБЯ
СПАСУТСЯ
ТЫСЯЧИ!
 

Тропарь, глас 4-й

От юности Христа возлюбил еси, блаженне, и Единому работати пламенне вожделев, непрестанною молитвою и трудом в пустыни подвизался еси, умиленным же сердцем любовь Христову стяжав, избранник возлюблен Божия Матере явился еси. Сего ради вопием ти: спасай нас молитвами твоими, Серафиме, преподобне отче наш.

Кондак, глас 2-й

Мира красото и яже в нем тленная оставив, преподобне, в Саровскую обитель вселился еси; и тамо ангельски пожив, многим путь был еси ко спасению. Сего ради и Христос тебе, отче Серафиме, прослави, и даром исцелений и чудес обогати. Темже вопием ти: радуйся, Серафиме, преподобне отче наш.

Читать онлайн книгу «Несвятые святые» и другие рассказы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Назад к карточке книги

Архимандрит Тихон (Шевкунов)
«Несвятые святые» и другие рассказы

Предисловие

Открыто являясь тем, кто ищет Его всем сердцем, и скрываясь от тех, кто всем сердцем бежит от Него, Бог регулирует человеческое знание о Себе – Он дает знаки, видимые для ищущих Его и невидимые для равнодушных к Нему. Тем, кто хочет видеть, Он дает достаточно света; тем, кто видеть не хочет, Он дает достаточно тьмы.

Блез Паскаль

Как-то теплым сентябрьским вечером мы, совсем молодые тогда послушники Псково-Печерского монастыря, пробравшись по переходам и галереям на древние монастырские стены, уютно расположились высоко над садом и над полями. За разговором мы стали вспоминать, как каждый из нас оказался в обители. И чем дальше слушали друг друга, тем сильнее удивлялись.

Шел 1984 год. Нас было пятеро. Четверо росли в нецерковных семьях, да и у пятого, сына священника, представления о людях, которые уходят в монастырь, мало чем отличались от наших что ни на есть советских. Еще год назад все мы были убеждены, что в монастырь в наше время идут либо фанатики, либо безнадежно несостоявшиеся в жизни люди. Да! – и еще жертвы неразделенной любви.

Но, глядя друг на друга, мы видели совершенно иное. Самому юному из нас исполнилось восемнадцать лет, старшему – двадцать шесть. Все были здоровые, сильные, симпатичные молодые люди. Один блестяще окончил математический факультет университета, другой, несмотря на свой возраст, был известным в Ленинграде художником. Еще один основную часть жизни провел в Нью-Йорке, где работал его отец, и пришел в монастырь с третьего курса института. Самый юный – сын священника, талантливый резчик, только что завершил учебу в художественном училище. Я тоже недавно окончил сценарный факультет ВГИКа. В общем, мирская карьера каждого обещала стать самой завидной для таких юношей, какими мы были тогда.

Так почему же мы пришли в монастырь и всей душой желали остаться здесь навсегда? Мы хорошо знали ответ на этот вопрос. Потому, что каждому из нас открылся прекрасный, не сравнимый ни с чем мир. И этот мир оказался безмерно притягательнее, нежели тот, в котором мы к тому времени прожили свои недолгие и тоже по-своему очень счастливые годы. Об этом прекрасном мире, где живут по совершенно иным законам, чем в обычной жизни, мире, бесконечно светлом, полном любви и радостных открытий, надежды и счастья, испытаний, побед и обретения смысла поражений, а самое главное, – о могущественных явлениях силы и помощи Божией я хочу рассказать в этой книге.

Мне не было нужды что-либо придумывать – все, о чем вы здесь прочтете, происходило в жизни. Многие из тех, о ком будет рассказано, живы и поныне.

Начало

Я крестился сразу после окончания института, в 1982 году. К тому времени мне исполнилось двадцать четыре года. Крещен ли я был в детстве, никто не знал. В те годы подобное случалось нередко: бабушки и тетушки часто крестили ребенка втайне от неверующих родителей. В таких случаях, совершая таинство, священник произносит: «Аще не крещен, крещается», то есть «если не крещен, крестится раб Божий такой-то».

К вере я, как и многие мои друзья, пришел в институте. Во ВГИКе было немало прекрасных преподавателей. Они давали нам серьезное гуманитарное образование, заставляли задумываться над главными вопросами жизни.

Обсуждая эти вечные вопросы, события прошлых веков, проблемы наших семидесятых-восьми-десятых годов – в аудиториях, общежитиях, в облюбованных студентами дешевых кафе и во время долгих ночных путешествий по старинным московским улочкам, мы пришли к твердому убеждению, что государство нас обманывает, навязывая не только свои грубые и нелепые трактовки истории и политики. Мы очень хорошо поняли, что по чьему-то могущественному указанию сделано все, чтобы отнять у нас даже возможность самим разобраться в вопросе о Боге и Церкви.

Эта тема была совершенно ясна разве что для нашего преподавателя по атеизму или, скажем, для моей школьной еще пионервожатой Марины. Она абсолютно уверенно давала ответы и на этот, и вообще на любые жизненные вопросы. Но постепенно мы с удивлением обнаружили, что все великие деятели мировой и русской истории, с которыми мы духовно познакомились во время учебы, кому мы доверяли, кого любили и уважали, – мыслили о Боге совершенно по-другому. Проще сказать, оказались людьми верующими. Достоевский, Кант, Пушкин, Толстой, Гете, Паскаль, Гегель, Лосев – всех не перечислишь. Не говоря уже об ученых – Ньютоне, Планке, Линнее, Менделееве. О них мы, в силу гуманитарного образования, знали меньше, но и здесь картина складывалась та же. Хотя, конечно, восприятие этими людьми Бога могло быть различным. Но, как бы то ни было, для большинства из них вопрос веры был самым главным, хотя и наиболее сложными в жизни.

А вот персонажи, не вызывавшие у нас никаких симпатий, с кем ассоциировалось все самое зловещее и отталкивающее в судьбе России и в мировой истории, – Маркс, Ленин, Троцкий, Гитлер, руководители нашего атеистического государства, разрушители-революционеры, – все, как один были атеистами. И тогда перед нами встал еще один вопрос, сформулированный жизнью грубо, но определенно: или пушкины, достоевские и ньютоны оказались столь примитивными и недалекими, что так и не смогли разобраться в этой проблеме и попросту были дураками, или все же дураки – мы с пионервожатой Мариной? Все это давало серьезную пищу для наших молодых умов.

В те годы в нашей обширной институтской библиотеке не было даже Библии, не говоря уж о творениях церковных и религиозных писателей. Нам приходилось выискивать сведения о вере по крупицам из первоисточников то в учебниках по атеизму, то в произведениях классических философов. Огромное влияние оказала на нас великая русская литература.

Мне очень нравилось по вечерам приходить на службы в московские храмы, хотя я мало что там понимал. Большое впечатление произвело на меня первое чтение Библии. Взял я ее у одного почитать у одного баптиста, да так все и тянул, не возвращая обратно – прекрасно понимая, что нигде больше эту книгу не найду. Хотя тот баптист совсем и не настаивал на возвращении.

Он несколько месяцев пытался меня обратить. В их молитвенном доме в Малом Вузовском переулке мне как-то сразу не приглянулось, но я до сих пор благодарен этому искреннему человеку, позволившему мне оставить у себя его книгу.

Как и все молодые люди, мы с друзьями проводили немало времени в спорах, в том числе о вере и Боге, за чтением раздобытого мною Священного Писания, духовных книг, которые как-то все же умудрились найти. Но с крещением и воцерковлением большинство из нас тянули: нам казалось, что можно вполне обойтись без Церкви, имея, что называется, Бога в душе. Все, может быть, так бы и продолжалось, но однажды нам совершенно ясно было показано, что такое Церковь и зачем она нужна.

Историю зарубежного искусства у нас преподавала Паола Дмитриевна Волкова. Читала она очень интересно, но по каким-то причинам, возможно потому, что сама была человеком ищущим, рассказывала нам многое о своих личных духовных и мистических экспериментах. Например, лекцию или две она посвятила древней китайской книге гаданий «И-Цзин». Паола даже приносила в аудиторию сандаловые и бамбуковые палочки и учила нас пользоваться ими, чтобы заглянуть в будущее.

Одно из занятий касалось известных лишь узким специалистам многолетних исследований по спиритизму великих русских ученых Д. И. Менделеева и В. И. Вернадского. И хотя Паола честно предупредила, что увлечение подобного рода опытами чревато самыми непредсказуемыми последствиями, мы со всей юношеской любознательностью устремились в эти таинственные, захватывающие сферы.

Не буду углубляться в описание технических приемов, которые мы вычитали в ученых трактатах Менделеева и узнали от сотрудников музея Вернадского в Москве. Применив некоторые из них на опыте, мы обнаружили, что можем установить особую связь с какими-то непостижимыми для нас, но совершенно реальными существами. Эти новые таинственные знакомцы, с которыми мы принялись вести долгие ночные беседы, представлялись по-разному. То Наполеоном, то Сократом, то недавно умершей бабушкой одного из наших приятелей. Эти персонажи рассказывали порой необычайно интересные вещи. И, к нашему безмерному удивлению, знали подноготную каждого из присутствующих. Например, мы могли полюбопытствовать, с кем это тайком гуляет до поздней ночи наш однокашник, будущий известный режиссер Александр Рогожкин?

И немедля получали ответ: «С второкурсницей Катей». Саша вспыхивал, сердился, и было совершенно ясно, что ответ попал в самую точку.

Но случались «откровения» еще более поразительные. Однажды в перерыве между лекциями один из моих приятелей, особенно увлекавшийся этими опытами, с красными от бессонных ночей глазами кидался то к одному, то к другому однокашнику и страшным шепотом выспрашивал, кто такой Михаил Горбачев. Я, как и остальные, ничего не слышал о человеке с такой фамилией. Приятель объяснил: «Сегодня ночью мы спросили у „Сталина», кто будет править нашей страной. Он ответил, что какой-то Горбачев. Что за тип, надо выяснить!»

Через три месяца мы были огорошены известием, на которое раньше не обратили бы никакого внимания: кандидатом в члены Политбюро избран Михаил Сергеевич Горбачев, бывший первый секретарь Ставропольского крайкома партии.

Но чем дальше мы увлекались этими захватывающими экспериментами, тем яснее ощущали, что с нами происходит нечто тревожное и странное. Без всяких причин нас все больше охватывали безотчетная тоска и мрачная безысходность. Все валилось из рук. Неумолимое отчаяние овладевало нами. Это состояние нарастало из месяца в месяц, пока наконец мы не стали догадываться, что оно как-то связано с нашими ночными «собеседниками». К тому же из Библии, которую я так и не вернул баптисту, вдруг выяснилось, что подобные занятия не только не одобряются, но, как там написано, прокляты Богом.

Но все же мы еще не осознавали, что столкнулись с беспощадными и до неправдоподобия зловещими силами, вторгшимися в нашу веселую, беззаботную жизнь, от которых никто из нас не имел никакой защиты.

Как-то я остался ночевать у друзей в общежитии. Мой сокурсник Иван Лощилин и студент с режиссерского курса Саша Ольков уселись за свои мистические опыты. К тому времени мы уже несколько раз давали зарок бросить все это, но ничего не могли с собой поделать: общение с загадочными сферами влекло к себе как наркотик.

На сей раз мои друзья возобновили прерванную накануне беседу с «духом Гоголя». Этот персонаж вещал всегда исключительно образно, языком начала XIX века. Но сегодня он почему-то не отвечал на наши вопросы. Он жаловался. Стенал, сетовал, разрывая сердце. Рассказывал, как ему невыносимо тяжело. И главное, просил о помощи.

– Но что с вами происходит? – недоумевали мои друзья.

– Помогите мне! Ужас, ужас!.. – заклинало загадочное существо. – О, как нестерпимо тяжело! Умоляю вас, помогите!

Все мы искренне любили Николая Васильевича Гоголя и так же искренне думали, что беседуем именно с ним.

– Но что мы можем для вас сделать? – спрашивали мы, от всего сердца желая помочь столь любимому нами писателю.

– Помогите! Прошу, не оставляйте! Страшный пламень, сера, страдания… О, это нестерпимо, помогите…

– Но как? Как мы можем вам помочь?!

– Вы и правда хотите меня спасти? Вы готовы?

– Да, да, готовы! – горячо отозвались мы. – Но что мы должны сделать? Ведь вы в другом мире.

Дух помедлил и осторожно ответил:

– Добрые юноши! Если вы и вправду готовы сжалиться над страдальцем…

– Конечно! Скажите только – как?

– О, если так!.. Тогда я… Тогда я бы дал вам… яду…

Когда до нас дошел смысл этих слов, мы окаменели. А подняв глаза друг на друга, даже при тусклом пламени свечного огарка, увидели, что наши лица стали белы как мел. Опрокинув стулья, мы опрометью вылетели из комнаты.

Придя в себя, я сказал:

– Все правильно. Чтобы помочь ему, нам надо вначале стать такими же, как он. То есть… умереть!

– И мне все понятно, – стуча зубами от ужаса, проговорил Саша Ольков. – Он хочет, чтобы мы… совершили самоубийство.

– Я даже думаю, что вернусь сейчас в комнату и увижу на столе какую-нибудь таблетку, – добавил зеленый от страха Иван Лощилин. – И пойму, что мне ее обязательно надо проглотить. Или захочется броситься из окна… Они будут заставлять нас сделать это.

Мы не могли уснуть всю ночь, а наутро отправились в соседний храм Тихвинской иконы Божией Матери. Больше мы не знали, где просить совета и помощи.

Спаситель… Это имя от частого употребления порой теряет даже для христиан изначальный смысл. Но теперь это было для нас самое желанное и самое важное – Спаситель. Мы поняли, как ни фантастически это звучит, что на нас объявили охоту могущественные неведомые нам силы и избавить от их порабощения может разве только Бог.

Мы боялись, что в церкви нас поднимут на смех с нашими «гоголями», но молодой священник, отец Владимир Чувикин, совершенно серьезно подтвердил все худшие опасения. Он объяснил, что мы общались, конечно же, не с Гоголем и не с Сократом, а с самыми настоящими бесами, демонами. Признаюсь, это прозвучало для нас дико. Но в то же время мы ни секунды не сомневались, что услышали правду.

Священник твердо сказал: подобные мистические занятия – тяжкий грех. Он настоятельно посоветовал тем из нас, кто не был крещен, не откладывая, подготовиться к таинству и креститься. А остальным прийти к исповеди и причастию.

Но мы вновь все отложили, хотя с того дня больше никогда не возвращались к прежним экспериментам. Началась подготовка к выпускным экзаменам, работа над дипломом, построение планов на будущее, снова вольготная студенческая жизнь… Но Евангелие я читал каждый день, и постепенно это стало настоящей потребностью. Тем более что Евангелие оказалось единственным лекарством, спасающим от тех самых мрака и отчаяния, которые время от времени возвращались, беспощадно накатывая на душу.

Только через год я окончательно признался себе, что жизнь без Бога будет лишена для меня всякого смысла.

Крестил меня замечательный батюшка, отец Алексий Злобин, в храме Николы в Кузнецах. Со мной крестились полтора десятка младенцев и несколько взрослых. Дети так истошно орали, а батюшка произносил молитвы настолько неразборчиво, что я ничего за эти полтора часа не понял.

Моя крестная, уборщица в этом храме, сказала:

– У тебя будет несколько очень благодатных дней, береги их.

– Как это – благодатных? – спросил я.

– Бог будет очень близко. Помолись, пожалуйста, обо мне. У тебя, пока не растеряешь, будет очень действенная молитва.

– Какая молитва? – снова переспросил я.

– Сам увидишь, – сказала крестная. – Если сможешь, поезжай обязательно в Псково-Печерский монастырь. Там есть старец Иоанн по фамилии Крестьянкин. Тебе бы хорошо с ним встретиться. Он все объяснит, ответит на твои вопросы. Но когда приедешь в монастырь, сразу не уезжай, проживи не меньше десяти дней.

– Хорошо, – сказал я, – посмотрим.

Я вышел из храма и сразу почувствовал нечто особое. Даже остатки гнетущей безысходности и мрака начисто исчезли. Но я не стал слишком углубляться в новые ощущения, а сразу решил поделиться своей радостью с самым близким мне тогда человеком – нашим институтским наставником и замечательным сценаристом Евгением Александровичем Григорьевым. Мы учились у него в творческой мастерской, это был кумир всего нашего курса. Жил он у метро «Беляево», на окраине Москвы. Я не знал, дома ли он (телефоны тогда имелись не у всех), и решил поехать в гости наудачу.

Долго, но тщетно звонил я в дверь его однокомнатной квартиры – Евгения Александровича не было. Расстроенный, я побрел к метро. И вдруг вспомнил про «благодатную молитву», о которой говорила мне крестная. Я остановился, задрал голову к небу и произнес:

– Иисус Христос, Бог, в веру Которого я сегодня крестился! Больше всего на свете я сейчас хочу увидеть Евгения Александровича Григорьева, моего учителя. Я понимаю, что не должен по мелочам беспокоить Тебя. Но, если возможно, сделай это для меня сегодня.

Я спустился в метро с твердой надеждой увидеть Евгения Александровича и стал ждать поезд, из центра города. Когда пассажиры вышли из вагонов, я принялся напряженно выискивать своего преподавателя среди людского потока. Вдруг кто-то сзади похлопал меня по плечу. Это был Евгений Александрович.

– Кого ты тут высматриваешь орлиным взором? – как сейчас помню его слова.

– Вас, – ничуть не удивившись, ответил я.

– Ну, тогда пошли, – сказал Евгений Александрович.

И мы отправились к нему домой.

Я рассказал ему о том событии, которое произошло в моей жизни сегодня. Евгений Александрович выслушал внимательно. Сам он тогда еще был не крещен, но с уважением принял мой выбор. Интересовался деталями совершения таинства. Потом спросил, почему я принял такое решение.

– Потому что Бог есть, – ответил я, – я в этом убедился. И все, что в Церкви, – все правильно.

– Ты думаешь?.. – недоверчиво заметил Григорьев. – Знаешь, там много такого… разного.

– Наверное. Но зато там есть самое главное.

– Может быть, – сказал Евгений Александрович.

Мы зашли в магазин, купили бутылку «Столичной», пару пачек сигарет, что-то поесть и до вечера просидели у него, обсуждая новый сценарий.

Возвращаясь домой, я вспомнил о том, что произошло в метро, о своей молитве и о том, как я сразу после нее встретил Евгения Александровича. «Совпадение или нет? – задал я сам себе вопрос – Так просто не ответить. Но связь между событиями определенно есть. Хотя в жизни всякое возможно. А с другой стороны, со мной такого никогда раньше не случалось… Надо бы разобраться».

Через день, по совету крестной, я взял билет на поезд и поехал в Псково-Печерский монастырь.

В Печорах

Поезд Москва – Таллин прибыл на вокзал города Печоры Псковские около пяти часов утра. Трясясь в стареньком автобусе по пути к монастырю, я рассматривал этот на удивление ухоженный западнорусский городок с небольшими красивыми домами с башенками и опрятными палисадниками. Печоры расположены всего в пяти километрах от границы с Эстонией. После революции и до 1940 года городок находился на территории Эстонии, оттого и остался цел монастырь, да и уклад жизни не слишком изменился.

Вместе с другими пассажирами московского поезда я подошел к могучим крепостным стенам. Обитель была еще закрыта, и пришлось подождать, пока сторож в положенный час отворит старинные окованные железом ворота.

Внутри монастыря неожиданно оказалось так уютно и красиво, что нельзя было не залюбоваться. Все здесь создавало впечатление если не сказки, поскольку очевидно было явью, то чего-то удивительного. По вымощенной булыжником дороге я спустился на монастырскую площадь, по пути разглядывая разноцветные монастырские корпуса, разбитые повсюду цветники с прекрасными розами. А церкви здесь были такие уютные и приветливые, каких я нигде больше не видел.

В главном соборе монастыря – пещерном храме Успения Пресвятой Богородицы – было почти темно. Когда я вошел, два послушника в черных одеждах до пола и с волосами, собранными в косички, зажигали лампады. Низкие выбеленные потолки тускло отражали свет, льющийся от лампад. Иконные лики в старинных окладах внимательно смотрели на меня.

В храм постепенно сходились монахи в своих мантиях и клобуках 1

  Клобук – монашеский головной убор.

[Закрыть]. Стекался и мирской народ. Началась служба, которая прошла для меня на одном дыхании. Узнав, что скоро будет следующая литургия и что приедет архиерей, я поднялся к Михайловскому храму, расположенному на высоком холме, и отстоял еще одну службу.

Все поражало меня: и дьякона с распущенными длинными волосами и красивыми орарями по плечам, и грозный наместник 2

  Наместник – духовное лицо, поставленное архиереем для управления монастырем.

[Закрыть], и священники – пожилые и молодые, лица которых были совсем другие, чем у людей в миру. И архиерей – огромный, очень старый, величественный в своих древних облачениях, с мудрым и необыкновенно добрым лицом.

После окончания долгой службы монахи выстроились по двое и со стройным пением торжественно направились в трапезную. А я вышел на монастырский двор и поинтересовался у богомольцев, как можно остановиться в монастыре. Мне объяснили, что следует обратиться к благочинному 3

  Благочинный – монах, ответственный за порядок в монастыре.

[Закрыть]. Я впервые слышал это слово и принялся твердить его про себя, чтобы не забыть. Когда монахи выходили из трапезной, я стал спрашивать у всех подряд, кто из них благочинный.

– Благочинный сейчас с Владыкой 4

  Владыка – обращение к архиерею.

[Закрыть], но ты можешь обратиться к его помощникам – отцу Палладию или к отцу Иринею, – посоветовали мне.

Я сразу признался, что никогда в жизни не запомню таких имен. Какой-то монах смилостивился надо мной и проводил к помощнику благочинного, а тот отвел в келью для паломников.

Назад к карточке книги ««Несвятые святые» и другие рассказы»

Неназидательные рассказы. Архимандрит Тихон Шевкунов написал православный бестселлер

Отцу
Тихону то и дело звонят. Профессор
Нарочницкая говорит, что не спала ночь, увлекшись
чтением. Как я ее понимаю! Три раза смеялась – до
колик. Два раза плакала, уткнувшись в подушку. От
счастливого горя. От трезвого счастья. Моей веры.

Первая «пыльца» собранных смыслов – это
же абсолютная правда. Без малейших прикрас.

Над текстами о Церкви часто довлеет позапрошлого века
традиция – обо всем говорить причесанно, общо,
пристойно, безпроблемно, вычищая все недостатки. Ну ладно,
в 19 веке роль усредняющего ри-райта, похоже, играла
цензура, а сегодня он зачем, уныло рассуждаешь, закрывая
очередную книгу и опасаясь, что традиция станет
эталонной…

Но к нашему общему счастью появилась не подлежащая никакой
«благолепной» редактуре и написанная абсолютно
авторски книга отца Тихона. Все в ней дышит личным опытом
и пронизано авторским стилем, причем стиль не уступает
лучшим рассказчикам века, начиная от Чехова и кончая
Конецким и Довлатовым.

И когда я читаю, как удивительный монах, который погибнет
(еще не знаю об этом, но по чему-то неуловимому чувствую)
в аварии, говорит девице, не надевающей платка: « Я
вам половичок к голове гвоздиком прибью», я понимаю,
что у меня появилась еще одна парадоксальная фраза.

Никто в этой книге – ни автор, ни герои –
специально не выставляются «в лучшем свете»
(хотя некоторые, видимо, будут прославлены русской
церковью как святые), и от этого ощущение невероятной силы
и правды.

Церковный опыт автора начался с послушания в монастыре.
Интеллигентный московский мальчик, ВГИКовский студент,
чистил выгребные ямы и убирал за коровами лепешки. Уставая
до слез. Огорчаясь до слез. Автор специально не
педалирует, но по всему видно, сколько шероховатостей,
заноз, колючек, ран от гвоздей нес в себе опыт
монастырского общежития. Но каким-то необыкновенным и
целительным образом он перетекал не в обиды, не в
саможаление, не в привычное индивидуалистическое
чайльд-гарольдство, а в такое незнакомое, и в такое
странно знакомое смирение и послушание.

И вот когда изнутри такого опыта, в котором «за все
заплачено», человек начинает говорить о «мире
невидимом» как о само собой разумеющемся, он
становится само собой разумеющимся и для читателя. Любой
спор и недоверие почти автоматически обрекаются на
глупость. Ты грешишь не против навязываемой тебе сверху
истины, а против вкуса. Вкуса правды.

Но настоящий секрет книги не во множестве чудес и
явленности прямого действия Божия в человеческой судьбе, а
в том, что в ней представлены невероятные личности. Эта
очень высокая «личностность» как героев, так и
авторского видения делает рассказанные им истории
незабываемыми притчами.

Героями этих притч помимо великих старцев, казначеев и
наместников становятся Булат Окуджава, Сергей Бондарчук,
Андрей Битов, теща маршала Жукова, вчерашний
высокопоставленный начальник и его дочь, автор всем
известных ныне песен иеромонах Роман, генеральный прокурор
, притворившийся монахом воришка, и посещавший Печоры с
визитом президент Ельцин… И понимаешь, вот уж точно
нет в вере и Церкви ничего анахронического и маргинального
– сердцевина человеческой жизни.

При этом все время трезвящая нота правды, и «тексты
акафистов не совершенны», и «характер (у
наместника) не лечится»…

Я думаю, что именно такого рода книги обезоруживают
противников веры, чья позиция чаще всего держится на
предубеждении, что Церковь манипулирует людьми,
(«морочит людям бошку», как любит говорить
один мой знакомый интеллектуал). Опыт жизни, полный жажды,
вопросительности, страданий, исканий, и вместе с тем
обычных слабых человеческих движений души, стремлений и
желаний, а иногда очевидных и сильных недостатков,
представленных без осуждения – может быть, это
лучший способ свидетельствования о вере?

В книге очень много афористически-точных, похожих на
духовные формулы выражений «Господь не любит
боязливых», «Это заслуженно, но не
полезно», «Судить о делах настоятеля –
не моя мера», «Там, где неправда,
«ура» не кричи».

Кто-то из святых, кажется святитель Игнатий Брянчанинов,
писал, что за неимением духовных наставников, учиться надо
у книг. Отец Тихон наотрез отказывается относить эти слова
к своей книге: «Святитель Игнатий вел речь о
святоотеческой литературе». Но когда рассказанные
истории подсказывают тебе твои собственные недостатки,
размыкают болезненные проблемы, развязывают внутренние
узлы, предупреждают, то они ведут тебя. Открывают путь.
Тот самый Путь. Который Истина и Жизнь.

ИНТЕРВЬЮ
ПРОПОВЕДЬ С ЛИСТА



Архимандрит Тихон (Шевкунов)

Неожиданные
рассказы о жизни Церкви корреспондент РГ обсудила с
автором.

Российская газета: Пожалуй, самое поразительное в
вашей книге, это решение прямо говорить о «мире
невидимом» и его действии в мире видимом. Мне
кажется, что это пока еще не вписано в современные –
мыслительную и культурную – традиции. Качественные
газеты, например, не впускают на свои страницы
мистического содержания любого толка, будь то, хоть спор о
вере, хоть письмо читательницы на тему «на меня
соседка порчу навела»

Архимандрит Тихон: И правильно делают. Я и сам
недолюбливаю мистику. А что касается книги, то помните у
Шекспира: « Есть многое на свете, друг Гораций, что
и не снилось нашим мудрецам». В книжке истории,
может для кого-то и могут показаться чудесными,
фантастическими, необычайными но для церковной жизни они
весьма обычны. Да и личности, действующие в них, зачастую
всем известны.

РГ: Речь если не о чудесах, то о прямом действии
Божием…

Архимандрит Тихон: А вот от этого никуда не деться,
как бы высоко такие слова не звучали. В книге
документально рассказывается о мире, которой находится
рядом. Совсем поблизости от нашего обыденного и
привычного. Только мы среди важных и суетных дел этот мир
не замечаем. Пока не выясняется, что проживаем жизнь, не
замечая главного.

РГ: Ваши герои, псково-пчерские старцы отец Иоанн
Крестьянкин, отец Серафим, может быть, будут прославлены
как святые.

Архимандрит Тихон: Как один инок говорил,
критически глядя на себя: «Я не монах, но я видел
настоящих монахов». Я бы мог повторить за ним.

РГ: Но в книге много и веселых, забавных историй о
«несвятых» святых…

Архимандрит Тихон: Это не потому, что мне так уж
захотелось рассмешить читателя, а от того что в этом
«мире рядом» очень много радостного. И даже
трагедии в нем не заканчиваются отчаянием, напротив, они
– великая часть жизни и познания, всегда ведут к
удивительным прорывам.

РГ: Вами двигало желание засвидетельствовать этот
мир?

Архимандрит Тихон: В первую очередь. И самому войти
в него еще раз.

РГ: Среди ваших героев много известных всей стране
– Булат Окуджава, Андрей Битов, Сергей Бондарчук.

Архимандрит Тихон: В жизни самых разных людей
происходили поразительные духовные события. Мы закрываемся
порой от мира «рядом с нами», «железным
занавесом», но все равно, мы его полноправные
граждане и наследники. Беда в том, что если человек так и
не увидит и не войдет в него хотя бы на миг, не свершится
важнейшее из событий его жизни.

РГ: Как бы вы назвали это событие?

Архимандрит Тихон: Знакомством с Богом и с самим
собой. А это, последнее, не говоря уже о первом, очень
полезное знакомство в нашей жизни. И весьма интересное. А
ведь многие люди проживают всю жизнь, так и не
встретившись, не познакомившись с самим собой.

РГ: Что может быть критерием того, что встреча
произошла?

Архимандрит Тихон: Этот момент очень определенный и
несомненный. Он связан с покаянием. Но это не то, о чем,
как правило, думают далекие от церкви люди. Не нарочитое и
тупое самоуничижение, а – последняя и мужественная
правда о себе самом. По-гречески покаяние – метанойя
– изменение ума. После него человек совершенно
по-новому начинает смотреть на самого себя. Зрелище,
правда, не для слабонервных. Оно и великих святых
повергало в ужас и содрогание. Зато правда –
дорогого стоит. И еще – эта правда открывает доселе
неизведанный вечный, но абсолютно реальный , наполненный
жизнью мир, прекрасней и поразительней которого нет.

РГ: В вашей книге все построено вокруг личностей.

Архимандрит Тихон: Один из древних отцов сказал:
Главная минута в жизгни– та, которую ты проживаешь
сейчас. А главная встреча – тот человек, который
сейчас перед тобой.

РГ: Как вы выбирали стиль разговора с читателем?

Архимандрит Тихон: Я старался, чтобы читатель
спокойно и ясно следил за сюжетом и понимал, что я хочу
сказать. Нравоучительность и дидактика всегда скучны и
совсем неубедительны. А вот живые свидетельства –
самое важное, что у нас есть. Ведь и Евангелия – это
свидетельства апостолов об их жизни со Христом.

РГ: Книга получилась современной, мир веры не
выглядит отгороженным.для читателя с опытом
Интернет-чтения – с разножанровыми вставками,
записями, цитатами…

Архимандрит Тихон: Честно говоря, я просто писал
эту книгу для друзей. Прихожане, студенты, братия
монастыря дано просили записывать эти истории. Писал
книжку в машине, в самолете, извините, на разных
совещаниях – времени-то нет. Мы, священники сегодня
– и прорабы, и преподаватели, и воспитатели в
детском доме, а я еще и председатель колхоза в Рязанской
области. Но остается долг перед людьми, с которыми я
должен говорить вовсе не на хозяйственные темы. И эта
книга была маленькой попыткой отдать его.

АВТОРИТЕТНОЕ МНЕНИЕ

Борис Любимов, профессор, доктор искусствоведения:

– «Назидательные новеллы» – так
назывался цикл произведений Сервантеса и, пожалуй, так
можно было бы определить и самый тип повествования отца
Тихона с той лишь поправкой, что никакого
«назидания» в рассказах отца Тихона нет и в
помине; оно вытекает из сюжета каждого из рассказов, да и
от умонастроения читателя: хочешь – включайся в
подтекст и игру смыслов новеллы, а не хочешь – что
ж, оставайся довольным тем, что она тебя развлекла и
рассмешила. Вот и смехом книга может и удивить
непривычного читателя, а иного ханжу и оттолкнуть –
что это за смех на страницах книги, написанной монахом!
Хотя, на самом деле, смех отличает не только и до сих пор
пререкаемую для многих книгу Рабле, но и иные жития
святых, а слово «веселие» одно из самых часто
употребляемых на страницах молитвословов и богослужебных
книг. Церковный смех – это смех Богом упоенного
человека, радующегося и веселящегося, оттого что все
устроено Богом прекрасно и, несмотря на ухищрения сатаны и
бесов, несмотря на падения и грехи человека, природа и
человек не погибли безвозвратно и не перестают удивлять и
восхищать красотой и величием.

«Несвятые святые» – гимн
церковности, романтиком которой был отец Павел
Флоренский в своей молодой книге «Столп и
утверждение Истины». Отец Тихон (Шевкунов) не
романтик, а реалист, но энергия его рассказов, коротких
или длинных, веселых и горьких, с хорошим концом или
трагичным ведет читателя внутрь церковной ограды, не
оставляя его «около церковных стен» (Розанов),
а все ближе и ближе к центру церковного мироздания, к его
«святая святых» – алтарю и престолу.

ОБ ОДНОЙ ХРИСТИАНСКОЙ КОНЧИНЕ

(Из книги архимандрита
Тихона (Шевкунова)
«Несвятые
святые и другие рассказы»)



Сергей Федорович Бондарчук. Фотография предоставлена семьей С.Ф. Бондарчука

Для священника само его служение
открывает нечто такое, что недоступно больше ни для
кого. Не буду упоминать здесь о совершении Божественной
литургии: происходящее у престола Божия в минуты
Евхаристии действительно превыше всякого описания. Но и
кроме литургии у священства есть такие исключительные
возможности познания нашего мира и человека, о которых
другие люди просто не могут и помыслить.

Врач и священник нередко присутствуют при последних
минутах земной жизни христианина. Но лишь священник
– единственный свидетель последней исповеди. И дело
здесь совсем не в том, в чем именно кается умирающий:
грехи людей, как правило, одни и те же. Но священник
становится очевидцем, а зачастую и участником
поразительных событий раскрытия таинства Промысла Божиего
о человеке.

***

Древнее предание донесло до нас слова Христа: «В чем
Я найду вас, в том и буду судить». В народе
церковном издавна хранится вера, что если человек перед
кончиной сподобится причаститься Святых Христовых Таин, то
душа его сразу возносится к Богу, минуя все посмертные
испытания.

Я иногда поражался, почему некоторые люди (и таких
примеров совсем не мало) могли всю жизнь посещать храм,
быть даже монахами, священниками или епископами, но перед
смертью обстоятельства вдруг складывались так, что они
умирали без причастия. А другие – в храм вообще не
ходили, жили, что называется, неверующими, а в последние
дни являли не просто самую глубокую веру и покаяние, но и,
сверх всякого чаяния, Господь удостаивал их причащения
Своих Тела и Крови.

Как-то я задал этот вопрос отцу
Рафаилу. Он только вздохнул и сказал:

– Да, причаститься перед смертью!.. Об этом можно
только мечтать! Я-то думаю, что если человек всю жизнь
прожил вне Церкви, но в последний момент покаялся, да еще
и причастился, то Господь даровал ему это обязательно за
какую-нибудь особую тайную добродетель. За милосердие,
например.

Потом отец Рафаил подумал немного и поправил сам себя:

– Хотя – о чем мы говорим? Кто из людей может
знать пути Промысла Божиего? Помните, у Исайи пророка:
«Мои мысли – не ваши мысли, и ваши пути
– не Мои пути». А мы порой так жестоко судим
людей нецерковных! А на самом деле мы просто ничего не
знаем!

***

Осенью 1994 года ко мне в Сретенский монастырь спешно
приехал мой институтский товарищ Дмитрий Таланкин. Я не
видел его уже много лет. Дима принес печальную весть:
профессор нашего института, великий актер и режиссер
Сергей Федорович Бондарчук был при смерти. Дмитрий
разыскал меня, чтобы позвать исповедовать и причастить
умирающего, который был другом их семьи.

Я не видел Сергея Федоровича со своих студенческих времен.
Но знал, что последние его годы были омрачены
отвратительной травлей. Ее устроили этому замечательному
художнику коллеги по кинематографическому цеху. Сергей
Федорович стойко выдержал все. Кроме разносторонних
талантов, Бондарчук обладал еще и очень сильным,
мужественным характером. Но здоровье его необратимо
пошатнулось.

Что касается духовной жизни Сергея Федоровича, то,
крещенный в детстве, он воспитывался и жил в атеистической
среде. Мне было известно, что на склоне лет он сам пришел
к познанию Бога. Но вероучение обрел не в Церкви, а в
религиозных трудах Льва Николаевича Толстого, перед
писательским гением которого он преклонялся. Толстой, как
известно, в конце XIX века предложил миру созданную им
самим религию. Несколько поколений русских интеллигентов
пережили искушение толстовством. Для некоторых из них
отношение к своему кумиру порой принимало форму настоящего
религиозного почитания.

Дима Таланкин рассказал, что в последние недели к
физическим страданиям Сергея Федоровича прибавились еще и
какие-то весьма странные и тяжкие духовные мучения. Перед
ним, как наяву, представали образы давно умерших людей,
прежде знакомых Сергею Федоровичу, – знаменитых
актеров, коллег по искусству. Но теперь они являлись в
самом чудовищном, устрашающем виде и истязали больного, не
давая ему покоя ни днем ни ночью. Врачи пытались чем-то
помочь, но безуспешно. Измученный этими кошмарами, Сергей
Федорович пытался найти защиту в той самой своей религии.
Но странные пришельцы, врывавшиеся в его сознание, лишь
глумились и мучили его еще сильнее.

На следующее утро в квартире Бондарчуков меня встретили
супруга Сергея Федоровича, Ирина Константиновна, и их дети
– Алена и Федя. Повсюду в доме царил печальный
полумрак. Все здесь, казалось, было наполнено страданиями
– и умирающего больного, и его любящих близких.



Сергей Федорович Бондарчук с супругой и детьми. Фотография предоставлена семьей С.Ф. Бондарчука

Сергей Федорович лежал в большой комнате
с наглухо зашторенными окнами. Болезнь очень изменила
его. Напротив кровати, прямо перед взором больного,
висел большой, прекрасного письма портрет Толстого.

Поздоровавшись с Сергеем Федоровичем, я присел к его
постели. Вначале я не мог не рассказать ему о том, с какой
благодарностью мы, выпускники разных факультетов ВГИКа,
вспоминаем встречи с ним в наши студенческие годы. Сергей
Федорович с благодарностью сжал мою руку. Это ободрило
меня, и я перешел к главной цели моего приезда.

Я сказал, что нахожусь здесь для того, чтобы напомнить о
том драгоценном знании, которое Церковь хранит и передает
из поколения в поколение. Церковь Христова не только
верит, но и знает, что смерть физическая – это
совсем не конец нашего существования, а начало новой
жизни, к которой предназначен человек. Что эта новая жизнь
открывается людям воплотившимся Богом – Господом
Иисусом Христом. Я поведал и о прекрасном, удивительном
мире, бесконечно добром и светлом, куда Спаситель вводит
каждого, кто доверится Ему от всего сердца. И о том, что к
великому событию смерти и перехода в новую жизнь надо
подготовиться.

Что же касается устрашающих видений, так жестоко
донимавших больного, то здесь я без обиняков рассказал об
учении Церкви о влиянии на нас падших духов. Современный
человек с большим трудом воспринимает эту жесткую тему, но
Сергей Федорович, на своем опыте испытавший реальность
присутствия в нашем мире этих беспощадных духовных
существ, слушал с большим вниманием.

В преддверии смерти, когда человек приближается к грани
нашего и иного миров, непроницаемая ранее духовная завеса
между этими мирами истончается. И, неожиданно для себя,
человек может начать видеть новую для него реальность. Но
главным потрясением зачастую становится то, что эта
открывающаяся новая реальность бывает необычайно
агрессивной и поистине — ужасной. Люди, далекие от жизни
Церкви, не понимают, что из-за нераскаянных грехов и
страстей человек оказывается доступным воздействию
духовных существ, которых в Православии именуют бесами.
Они-то и устрашают умирающего, в том числе принимая облик
когда-то знакомых ему лиц. Их цель – привести
человека в испуг, смятение, ужас, в предельное отчаяние.
Чтобы в иной мир душа перешла в мучительном состоянии
полного отсутствия надежды на спасение, веры в Бога и
упования на Него.

Сергей Федорович выслушал все с видимым волнением. Видно
было, что многое он сам уже понял и осознал. Когда я
закончил, Сергей Федорович сказал, что хотел бы от всего
сердца исповедоваться и причаститься Христовых Таин.

Перед тем как остаться с ним наедине, мне надо было
сделать еще два важных дела. Первое из них было несложным.
Мы с Аленой открыли тяжелые шторы на окнах. Солнечный свет
сразу залил всю комнату. Потом я попросил домочадцев
Сергея Федоровича пройти на минуту в другую комнату, и,
как мог, объяснил им, что безутешное горе и отчаяние
родных еще больше усугубляют душевную боль умирающего.
Переход наших близких в другую жизнь – это событие,
конечно же, печальное, но совершенно не повод для
отчаяния. Смерть – не только горесть об оставляющем
нас человеке. Это и великий праздник для христианина
– переход в жизнь вечную! Необходимо всеми силами
помочь ему подготовиться к этому важнейшему событию. И уж
точно не представать перед ним в унынии и отчаянии. Я
попросил Ирину Константиновну и Алену приготовить
праздничный стол, а Федю – найти самые лучшие из
напитков, какие есть у них в доме.

Вернувшись к Сергею Федоровичу, я сообщил, что сейчас мы
будем готовиться к исповеди и причащению.

– Но я не знаю, как это делать, – сказал
Бондарчук доверчиво.

– Я вам помогу. Но только веруете ли вы в Господа
Бога и в Спасителя нашего Иисуса Христа?

– Да, да! Я в Него верую! – сердечно
проговорил Сергей Федорович.

Потом он вдруг, вспомнив что-то, замялся и перевел взгляд
на висящий перед ним на стене портрет Толстого:

– Сергей Федорович! – горячо сказал я. –
Толстой был великий, замечательный писатель! Но он никогда
не сможет защитить вас от этих страшных видений. От них
может оградить только Господь!

Сергей Федорович кивнул. Надо было готовиться к совершению
таинства. Но на стене перед взором больного по-прежнему,
как икона, висел портрет его гения. И единственное место в
комнате, где можно было поставить Святые Дары для
подготовки ко причащению, было на комоде под изображением
писателя. Но это было немыслимо! Ведь Толстой при
жизни не просто отказывался верить в таинства Церкви
– долгие годы он сознательно и жестоко глумился над
ними. Особенно изощренно писатель кощунствовал именно над
таинством причащения. Сергей Федорович знал это не хуже
меня и понимал, что причащаться перед портретом Толстого
будет во всех отношениях кощунственно. С его разрешения я
перенес портрет в гостиную. И это было вторым делом,
которое необходимо было исполнить.

В доме Бондарчуков была старинная, в потемневших
серебряных ризах икона Спасителя. Мы с Федей установили ее
перед взором больного, и Сергей Федорович, оставив наконец
позади все ветхое и временное, совершил то, к чему Господь
Своим Промыслом вел его через годы и десятилетия. Он очень
глубоко, мужественно и искренне исповедовался пред Богом
за всю свою жизнь. Потом в комнату пришла его семья, и
Сергей Федорович впервые после своего далекого-далекого
детства причастился Святых Христовых Таин.

Все были поражены, с каким чувством он это совершил. Даже
выражение боли и мучения, которое не сходило с его лица,
теперь куда-то ушло.

Мы накрыли стол у постели. Федя налил всем понемногу
прекрасного вина и любимого отцовского старого коньяка. И
мы устроили настоящий безмятежный и радостный праздник,
поздравляя Сергея Федоровича с первым причащением и
провожая в «путь всея земли», который ему
вскоре надлежало пройти.

Прощаясь, мы снова остались вдвоем с Сергеем Федоровичем.
Я записал на листке и положил перед ним текст самой
простой – Иисусовой – молитвы: «Господи
Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного».
Никаких молитв Сергей Федорович не знал. И, конечно же,
ничего более сложного выучить уже не мог. Да в этом и не
было нужды! Потом я снял со своей руки монашеские четки и
научил Сергея Федоровича, как по ним молиться.

Мы простились.

Прошло несколько дней. Мне позвонила Алена Бондарчук. Она
рассказала, что у отца все разительно переменилось.
Ужасающие видения больше не тревожили его. Он стал
спокоен, но как-то явственно отрешился от мира. Алена
сказала, что часто видит, как отец лежит, подолгу глядя на
икону Спасителя, или, закрыв глаза, перебирает четки,
шепча молитву. Иногда он прижимал к губам крестик на
четках. И долго держал его так. Это означало, что
физическая боль становилась нестерпимой.

Прошла неделя. 24 октября по приглашению заведующего
нейрохирургическим отделением Московской областной
больницы я с утра освящал операционные и реанимацию.
Там-то и нашли меня Дима Таланкин и Федя Бондарчук.
Оказалось, что Сергея Федоровича перевезли в Центральную
клиническую больницу, и врачи объявили, что все может
случиться со дня на день. Со мной были Святые Дары для
причащения больных, и мы сразу же поехали в ЦКБ.

Сергей Федорович нестерпимо страдал. Когда я подошел к
нему, он приоткрыл глаза, давая понять, что узнал меня. В
его руке были четки. Я спросил, хочет ли он причаститься?
Сергей Федорович еле заметно кивнул. Говорить он уже не
мог. Я прочел над ним разрешительную молитву и причастил.
Потом, у его кровати, на коленях, мы со всей его семьей
совершили канон на исход души.

В Церкви есть одно особенное молитвенное последование,
которое называется «Когда человек долго
страждет». Эту молитву читают, если душа умирающего
долго и мучительно не может разлучиться с телом, когда
человек хочет умереть, но не может.

Видя состояние больного, я прочел у его изголовья эту
молитву. В ней Церковь предавала своего сына в руки Божии
и просила разрешить его от страданий и временной жизни.
Последний раз я перекрестил Сергея Федоровича и простился.
Мы с Димой Таланкиным покинули больничную палату, оставив
родных с умирающим.

Как ни скорбно зрелище предсмертных страданий, но жизнь
продолжалась. У нас с Димой с самого утра во рту не было
ни крошки, и поэтому мы решили заехать на Мосфильмовскую,
домой к Таланкиным, пообедать.

На пороге нас встретили заплаканные родители Дмитрия
– Игорь Васильевич и Лилия Михайловна. Только что им
позвонила Алена и сообщила, что Сергея Федоровича не
стало.

Здесь же, в квартире, мы сразу отслужили панихиду.

На этом историю о христианской кончине замечательного
человека и великого художника Сергея Федоровича Бондарчука
можно было бы и закончить. Если бы не одно, более чем
странное происшествие, о котором нам с Дмитрием тогда же
рассказали его родители.

Сейчас, заканчивая рассказ, я долго думал, стоит ли
упоминать об этом событии. Честно говоря, не знаю, как
воспримут то, о чем нам тогда рассказали родители Димы,
даже церковные люди. Не скажут ли, что это какие-то
непонятные, надуманные фантазии? Или, по крайней мере,
просто странное совпадение… Но, в конце концов, эта
история – была и остается лишь сокровенным семейным
преданием семьи Таланкиных, о котором мне разрешено
написать.

Есть такие странные, но совершенно реальные события в
жизни людей, которые постороннему человеку скорее всего
покажутся случайностью или даже смешной нелепицей. Но для
тех, с кем эти события произошли, и больше того –
для кого они случились, – они навсегда останутся
подлинным откровением, изменившим всю их жизнь, все
прежнее миропонимание. В этой книге мы еще вернемся к
таким, если возможно сказать, частным откровениям,
направленным к конкретному человеку, к его душе, к его
жизненным обстоятельствам.

Поэтому я все же оставлю хронику того дня без купюр. А
повествование, рассказанное двумя совершенно
здравомыслящими людьми – народным артистом
Советского Союза, режиссером Игорем Васильевичем
Таланкиным и его супругой, профессором Лилией Михайловной
Таланкиной, передам точно в том виде, в каком мы с
Дмитрием эту историю от них услышали.

Итак, когда мы закончили первую панихиду по Сергею
Федоровичу, родители Димы с растерянностью и смущением
поведали нам, что за несколько минут до того, как им
позвонила Алена с известием о смерти Сергея Федоровича, с
ними случилась непонятная и в высшей степени странная
история.

Они еще ничего не знали о смерти своего друга и были в
своей комнате. Вдруг из-за окна до них донеслось громкое
карканье многочисленной стаи ворон, которое постепенно все
больше усиливалось и наконец стало почти оглушительным.
Казалось, неисчислимое полчище воронья пролетает над их
домом.

Удивленные супруги вышли на балкон. Пред ними предстала
картина, подобную которой они раньше никогда не видели.
Небо в буквальном смысле заслонила черная туча птиц. Их
отвратительное, пронзительное карканье было нестерпимым.
Балкон выходил прямо на лесной парк и на больницу, в
которой, как они знали, лежал при смерти их друг.
Громадная стая неслась именно оттуда. Неожиданно это
навело Игоря Васильевича на мысль, которую он вдруг
абсолютно убежденно высказал жене:

– Сергей умер только что… Это бесы отошли от
его души!

Сказал – и сам удивился тому, что произнес.

Гигантская стая наконец пронеслась над ними и скрылась
среди туч над Москвой. Через несколько минут позвонила
Алена…

Все происшедшее в тот день – и саму смерть Сергея
Федоровича, и необычное явление стаи птиц, случившееся в
минуту этой смерти, – Игорь Васильевич и Лилия
Михайловна Таланкины восприняли как послание к ним их
умершего друга. Разубедить их в этом не могли ни друзья,
ни мы с Димой, ни даже их собственный интеллигентский
скепсис. И, сколько я помню, супруги Таланкины никогда
потом больше не рассказывали о каких-либо других событиях,
в которых можно было бы угадать нечто подобное мистике.
Мне довелось крестить их, и постепенно они стали
христианами глубокой и искренней веры.

Читать книгу «Несвятые святые» и другие рассказы Архимандрит Тихон (Шевкунов) : онлайн чтение

Послушничество

Неповторимым и, быть может, самым счастливым временем монашеской жизни надо признать послушничество. Это потом у инока будут и духовные взлеты, и превосходящие всякое воображение события, которых мирской человек даже представить не может. Будут победы и поражения в невидимой аскетической брани, удивительные открытия – мира и самого себя. Но все равно – годы послушничества не сравнимы ни с чем.

Как-то у престарелого Патриарха Пимена спросили:

– Ваше Святейшество, вот вы достигли высшей ступени церковной иерархии. Но если бы сейчас можно было выбирать, кем бы вы хотели быть?

Обычно малоразговорчивый, погруженный в себя Патриарх, не задумываясь, ответил:

– Послушником! Сторожем на нижних воротах Псково-Печерского монастыря.

Если всеми почитаемый старец-патриарх даже и место послушничества в своих заветных, хотя и несбыточных, мечтах выбрал, можно представить его неподдельное желание вернуться, нет, даже не в молодость, а именно в то давнее послушническое состояние, когда ты впервые каждое мгновение ощущаешь отеческую заботу всемогущего Промысла Божьего. Это напоминает лишь светлую отраду беспечального детства – жизнь состоит из одних прекрасных открытий в новом бесконечном и неизведанном – мире.

Святейший Патриарх Пимен

Кстати, две тысячи лет назад апостолы, по сути, три года были самыми настоящими новоначальными послушниками у Иисуса Христа. Их главным занятием было следовать за своим Учителем и с радостным изумлением открывать для себя Его всемогущество и любовь.

Ровно то же самое происходит с послушниками наших дней. Апостол Павел сделал великое открытие: Иисус Христос вчера и сегодня и вовеки Тот же. Эти слова подтверждаются всей историей христианства. Меняются времена и люди, но Христос и для поколения первых христиан, и для наших современников остается все Тем же.

Христос с учениками идет засеянными полями

Истинные послушники получают от Бога бесценный дар – святую беззаботность, которая лучше и слаще всякой другой свободы. Таких истинных послушников мне посчастливилось видеть немало, причем пребывать они могли в любом звании – от монастырского трудника до епископа.

Как-то, вспоминает апостол Матфей, в середине лета где-то в Галилее ученики шли по тропинке между пшеничными полями за своим молодым Божественным Учителем. По пути все изрядно проголодались, но это была не беда: апостолы на ходу принялись срывать колосья, растирали их между ладонями и ели спелые зерна. Но тут, как на грех, на их пути оказались законники-фарисеи. Они с бранью накинулись на изголодавшихся молодых людей. В глазах законников апостолы совершали ужасное преступление: день был субботний, а фарисеи и книжники учили, что в субботу даже самый необходимый труд запрещен – с той похвальной целью, чтобы мысли человека не отвлекались от Бога. Но простосердечные ученики, не обращая на разгневанных фарисеев внимания, продолжали свою дорожную трапезу. В их душах были мир и свобода. Они понимали, что нарушают совсем не Божественный закон, а лишь его нелепое человеческое толкование. Более того, идя за своим Учителем, они как раз в точности исполняли заповедь общения с Богом и следования за Ним.

Упоительное ощущение безмятежного счастья и свободы, которую никто не может отнять, осознание предельной защищенности в этом мире, потому что Бог Сам взял тебя за руку и ведет к необычайной, ведомой лишь Ему цели, – вот что составляет неповторимое состояние послушничества. Это состояние проходит. Но, говорят, после долгих лет подвижничества оно возвращается в умноженной силе и умудренном духе.

Мне несказанно повезло: четыре месяца я был дежурным именно в той сторожке у нижних ворот Псково-Печерского монастыря, о которой так мечтал Патриарх Пимен. И могу сказать, что старый Патриарх знал, о чем говорил: это действительно самое прекрасное место на свете!

Обязанностей у сторожа было немного: открывать и закрывать ворота для проезда машин и телег с сеном да убирать за стадом коров, которые утром и вечером пробредали по вековой булыжной мостовой с монастырского скотного двора на пастбище и обратно.

За время дежурств я перечитал множество интересных книг и от всей души полюбил одиночество. Правда, когда наступила осень и выпас закончился, мне дали новое послушание – трудиться на коровнике. Это уже было посложнее. В монастыре за чистотой и порядком следят строго, и требовалось быть внимательным – без задержки убирать навоз и снова подсыпать опилки. А то корова может лечь на навоз, вымя ссохнется, и буренка заболеет. В монастырском стаде было тридцать пять коровок. Сена запасали вдоволь, так что производство навоза шло весело, исправно и круглосуточно – только поспевай.

Скотный двор

Как-то, помню, морозной зимней ночью, часа в четыре, я еле ноги волочил, глаза слипались, а коровы все – бух да бух! плюх да плюх!.. Наконец вроде выдалось затишье. Я повалился на видавший виды потертый диванчик и сразу задремал. Но скоро сквозь сон до меня донеслось требовательное: плюх-бух! Потом снова, настойчивее: бух-плюх!

Приоткрыв глаза, я увидел при тусклом свете электрической лампочки корову, которая стояла в своем стойле прямо напротив меня над кучей свежего дымящегося навоза и призывно помахивала мне хвостом. Еще бы ей не радоваться: поела душистого сена, поспала вдоволь, сделала свое дело и теперь ждет, когда я уберу. Но сил никаких не было! Коровка подождала-подождала и, шумно вздохнув, улеглась. Но прилегла, умница, правильно – на чистые опилки, только кисточка хвоста лежит в навозе и поигрывает по нему туда-сюда. Кисточка все больше разбухает, но это ведь не вымя, корова не заболеет. К тому времени я, городской человек, это уже знал и со спокойной совестью снова провалился в сон.

Но наконец пришло время продирать глаза и браться за лопату. Я слегка подтолкнул сапогом ту самую корову, чтобы она поднялась и можно было под ней прибрать. А коровка совсем разыгралась: с ноги на ногу переступает, хвостом широко размахивает, и вдруг, когда я наклонился, – хлоп меня прямо по лицу набухшей, отяжелевшей кисточкой хвоста! Мгновенно рот, глаза, нос, уши – все залепило навозом! Сначала я был так ошеломлен, что даже замер от неожиданности и обиды. Но потом, не помня себя, изо всех сил замахнулся на корову лопатой и…

И тут вспомнил, что нам заповедано Христом подставлять другую щеку. Это если нас оскорбит человек. А тут – неразумная тварь. Лопата опустилась сама собой. Я утер навоз и слезы рукавом телогрейки, повернулся к выцветшим бумажным иконкам на стене, перекрестился и, все еще плача от обиды, принялся за уборку…

Интересное, хотя и сложное послушание было в пекарне. Обычно на выпечку просфор к пяти часам утра из города приходили печорские старики – на помощь монахам и послушникам. Загодя, с ночи, пекарь готовил тесто, а во время работы все молча трудились и слушали Псалтирь. Ее читал специально учиненный послушник или монах. Просфоры всегда пекутся под молитву.

Самое горячее время в пекарне – перед Пасхой. Надо напечь тысячи просфор на предстоящие две недели – Страстную и Светлую, когда все работы в монастыре откладываются для молитвы и праздника. Еще нужно испечь артосы – особые большие пасхальные хлебы, требующие много труда, причем изготовить их не только для монастыря, но и для архиерейского дома, и для всех храмов в епархии. А еще требовалось великое множество куличей на всю Светлую седмицу – и тоже не только для монастыря, но и для архиерейского стола.

Пекарня

Мы заступали на работу в понедельник Страстной седмицы, рано утром, затемно. А выходили из пекарни на свет Божий только в Великий Четверг, к литургии. Спали урывками, по очереди, прикорнув у стола. Большим утешением было, когда келарь7

  Келарь – монах, ответственный за трапезу и монастырские припасы.

[Закрыть] игумен Анастасий приносил послушникам банку аппетитных консервированных персиков, которые мы заедали горячим душистым хлебом.

Однажды эта пекарня просто спасла мне жизнь. В свой первый Великий пост в монастыре я заболел, и очень серьезно. У меня началась двусторонняя пневмония. Самое печальное – я знал, что в Печорах мне не вылечиться. Это называется резистентность – обычные антибиотики, которые можно было найти в монастырском лазарете или в городской аптеке, на меня не действовали. Но я решил: лучше умру в монастыре, чем жить в миру. И никуда не поехал.

В день, когда я принял это решение, к воспалению легких добавилось еще воспаление мышц. От боли я еле-еле поднимался с кровати. Но все-таки упрямо шел на послушание. Температура у меня ниже тридцати восьми не опускалась. В довершение ко всему, когда мы перекладывали тяжелые бревна, одно из них упало мне прямо на голову. Я тогда схватился за свою несчастную головушку и ушел за поленницу. В таких случаях одна дивеевская монахиня, матушка Фрося, говорила: «Ну вот! Люди на нас, и Господь на нас!»

Ну, погоревал я, погоревал, а потом встал и пошел дальше на послушание – носить бревна.

Спас меня старый монах, отец Дионисий. Увидев мое состояние, он взялся вылечить меня дедовским способом. Предпасхальная выпечка к тому времени была завершена. Отец Дионисий выложил сеном огромную остывающую печь и уложил меня прямо в нее. В печи было так томительно жарко, что от изнеможения я быстро уснул. Когда же на следующий день проснулся, мокрый с головы до пят, то почувствовал себя совершенно здоровым. Я просто вылетел из этой печи, как весенняя птичка, и в ночь как ни в чем не бывало стоял на светлой пасхальной заутрене.

* * *

Хотя послушаний было множество, но все же главным делом в монастыре была и остается молитва. Вечером, после работ, мы отдыхали минут сорок и шли на службу. В будние дни она продолжалась часа четыре, а в праздники – больше пяти часов.

Начитавшись древних патериков, насмотревшись на вдохновенное пастырство отца Иоанна, аскетическое благородство и прозорливость отца Серафима, подвижничество схиигумена Мелхиседека, мудрость казначея отца Нафанаила, на отчитки игумена Адриана и удивительную кротость отца Феофана, восхищаясь еще многими не упомянутыми здесь печерскими отцами, мы, послушники, мечтали во всем подражать им. Даже проходя по монастырским коридорам мимо келий старцев, мы с благоговением и страхом замолкали: за этими дверями совершались невидимые битвы с древними силами зла, рушились и созидались вселенные!

Неумелое подвижничество наше было, может, и смешным, но чистосердечным. Не буду рассказывать про многие наивные молитвенные «подвиги» тогдашних печерских послушников. Не хочу над этим посмеиваться даже по-доброму, потому что верю: Господь и эти, очень несовершенные, духовные труды принимал и благословлял. Ведь Бог смотрит на сердце человека, на его намерения. А намерения юных послушников были искренни и чисты.

Стремление послушников к подвигам строго регулировалось духовниками и монастырским начальством. Это необходимо, чтобы избежать прелести – гордостного и ложного мнения о самом себе. Вспоминаю, как строго одернул наместник архимандрит Гавриил послушника, напоказ расхаживающего по монастырю с четками. И наместник был прав. Сколько известно печальных случаев, когда люди начинают глупо и опасно актерствовать или самонадеянно, без смирения и должного руководства устремляются в исследование духовного мира.

Но все же опасение впасть в прелесть не превращалось в монастыре в некий ступор духовной жизни. Напротив, за нами внимательно и зорко наблюдали, направляли к молитве и поощряли стремление к Богу. Помню, как я удивился, когда однажды в алтаре наместник совершенно неожиданно задал мне вопрос:

– Георгий, а ты по ночам молишься?

– Нет, отец наместник! Ночью я только сплю, – отрапортовал я.

Отец Гавриил неодобрительно посмотрел на меня:

– А зря. Ночью надо молиться.

Потом, лет через десять, те же слова сказал мне митрополит Питирим:

– Помни заповедь преподобного Иосифа Волоцкого: день для труда, ночь для молитвы.

Ночная молитва, как говорят, – особая сила монаха. Однажды отец Иоанн, думаю, для того, чтобы укрепить меня в выбранном пути и помочь хоть чуточку увидеть, что же такое духовный мир, благословил совершать особое молитвенное правило. И в основном ночью. Время отец Иоанн выбрал как раз такое, что мое общение с внешним миром оказалось сокращено до минимума. С двух часов дня и до десяти вечера я нес послушание на коровнике, а вслед за этим всю ночь до утра дежурил на Успенской площади. Отец Иоанн благословил мне исполнять особое правило Иисусовой молитвы, стараться занять ею ум и сердце и отбросить все посторонние мысли, даже весьма правильные и похвальные.

Удивительно, но если человек уединяется в молитве и при этом сколько может ограничивает себя в еде, сне и общении с людьми, если не допускает в ум праздных мыслей, а в сердце – страстных чувств, то очень скоро обнаруживает, что в мире, кроме него и других людей, присутствует еще Кто-то. И Этот Кто-то терпеливо ждет, не обратим ли мы на Него внимание в нашей бесконечной гонке по жизни. Именно терпеливо ждет. Потому что Бог никогда и никому не навязывает Своего общества. И если человек продолжает правильно молиться (тут надо обязательно подчеркнуть – правильно, то есть не самочинно, а под началом опытного руководителя), то перед его духовным взором открываются поразительные явления и картины.

Святитель Игнатий (Брянчанинов) пишет:

«Силы и время употреби на стяжание молитвы, священнодействующей во внутренней клети. Там, в тебе самом, откроет молитва зрелище, которое привлечет к себе все твое внимание: она доставит тебе познания, которых мир вместить не может, о существовании которых он не имеет даже понятия.

Там, в глубине сердца, ты увидишь падение человечества, ты увидишь душу твою, убитую грехом… увидишь многие другие таинства, сокровенные от мира и от сынов мира. Когда откроется это зрелище, прикуются к нему твои взоры; ты охладеешь ко всему временному и тленному, которому сочувствовал доселе».

Ночь быстро проходила за назначенной отцом Иоанном молитвой и чтением Псалтири. А когда ум начинал скучать и отвлекаться, я принимался класть поклоны у входа в пещеры. При этом я как мог пытался поститься. Но есть очень хотелось! Поэтому я решил придумать такую трапезу, которая уж точно не возбуждала бы аппетита. Поразмыслив, я остановился на просфорах, размоченных в святой воде. Это было мое собственное аскетическое изобретение. Блюдо получилось очень благочестивое, но ужасно невкусное – скользкое и пресное. Но мне того и надо было. После небольшой тарелочки этого кушанья есть больше не хотелось. Отец Иоанн улыбнулся моей выдумке, но возражать не стал. Только строго наказал почаще приходить на исповедь и рассказывать все, что произошло за день.

А происшествия действительно начались. Со второго или с третьего дня я почувствовал, что почти не хочу спать. Точнее, для сна мне хватало четырех часов. Обычный общительный мой нрав тоже куда-то пропал. Хотелось побольше бывать одному. Потом один за другим стали вспоминаться похороненные в памяти грехи, давно забытые случаи из жизни. Закончив дежурство, я бежал на исповедь. Удивительно, но от этих горьких открытий на сердце становилось хоть и печально, но непередаваемо мирно и легко.

Через неделю такой жизни произошло нечто еще более странное. Когда ночью, заскучав от долгих молитв, я клал поклоны у входа в пещеры, позади меня вдруг раздался такой грохот, будто с неба обрушились тысячи громыхающих листов железа. От ужаса я замер на месте. А когда решился обернуться, то увидел все ту же спокойную, в лунном свете площадь монастыря.

До утра я умирал от страха, не отходил от пещер и молился святым угодникам, всякую минуту ожидая, что ужасный грохот повторится.

На рассвете, в четыре часа, из своей пещерной кельи на площадь, как обычно, вышел отец Серафим. Я бросился к нему и, запинаясь от волнения, поведал о том, что со мной случилось.

Отец Серафим только усмехнулся и махнул рукой:

– Не обращай внимания, это бесы.

И, по-хозяйски оглядев монастырь, ушел к себе.

Ничего себе – «не обращай внимания»! Весь остаток дежурства я провел, дрожа как осиновый лист.

Но еще более поразительный случай произошел на следующий день. Вечером, заступив на дежурство и уже привычно начав читать про себя Иисусову молитву, я увидел, что по Успенской площади ко мне идет наш послушник Пашка-чуваш – известный хулиган, после армии привезенный в монастырь родителями на перевоспитание. Я загрустил, потому что Пашка направлялся ко мне с явным желанием о чем-то поговорить. А этого мне сейчас совсем не хотелось.

И вдруг где-то внутри себя я отчетливо услышал Пашин голос. Он задал мне вопрос, касавшийся очень важного для Павла дела. И сразу, опять же внутри себя, я услышал ответ на его вопрос и понял, что именно это мне и нужно донести до Павла. Но тем временем голос Павла не соглашался и возражал. Другой же голос терпеливо возражал ему, подводя к правильной мысли. Таким образом, длинный, по крайней мере в несколько минут, диалог за одно мгновение промелькнул у меня в голове.

Пашка подошел, и я почти не удивился, когда он задал именно тот вопрос, который я уже слышал. Я отвечал ему словами, которые пронеслись в моем сознании за минуту до этого. Наш диалог продолжался именно так, слово в слово, как он только что прозвучал в моей душе.

Это было потрясающе! Наутро я бросился к отцу Иоанну и спросил, что со мной было. Отец Иоанн ответил, что Господь, по милости Своей, дал мне краешком глаза заглянуть в духовный мир, который скрыт от нас, людей. Для меня было ясно, что произошло это по молитвам отца Иоанна. А батюшка, строго наказав, чтобы я не возносился, предупредил, что это новое состояние скоро пройдет. Для того чтобы постоянно пребывать в нем, объяснил отец Иоанн, необходим настоящий подвиг. В самом прямом смысле слова. Какой? Каждый по-своему пытается сохранить эту загадочную связь с Богом. Кто как может. Миру кажутся безумными, несуразными, анекдотичными истинные подвижники духа, которые зачем-то уходят от людей в непроходимые пустыни, залезают на столпы, становятся юродивыми, годами стоят на коленях на камне, не спят, не пьют, не едят, подставляют оскорбляющим другую щеку, любят врагов, вменяют себя ни во что. «Те, которых весь мир не был достоин, скитались по пустыням и горам, по пещерам и ущельям земли», – говорит о них апостол Павел.

В заключение отец Иоанн еще раз сказал, чтобы я не печалился, когда, очень скоро, это состояние уйдет, но всегда бы помнил о произошедшем.

В истинности слов отца Иоанна я убедился уже на следующий день. Несмотря на громадное впечатление, которое не оставляло меня после удивительной беседы с Павлом, я вскоре как-то рассеялся мыслями, чего-то лишнего в трапезной поел, с кем-то немного поговорил, что-то нечистое допустил до сердца – и вот это не сравнимое ни с чем ощущение близости Бога неприметно растаяло.

Отец Иоанн

А я остался с тем, что выбрало мое сластолюбивое и грешное сердце: со своим любимым гороховым супом, увлекательной болтовней с моими замечательными друзьями, с самыми разнообразными интересными мыслями и мечтами. Со всем этим. Но только без Него. Это было так горько, что у меня в душе сложилось стихотворение:

 
Мне грустно и легко,
Печаль моя светла.
Печаль моя полна Тобою,
Тобой, одним Тобой…
 

Потом я спохватился, что вроде бы кто-то другой уже написал эти замечательные строки.

Лысый Пашка-чуваш через несколько лет ушел из монастыря, и его убили где-то в Чебоксарах. Царствие ему Небесное! Из остальных моих друзей – тогдашних печерских послушников – не многие остались на монашеском пути.

О том, как мы уходили в монастырь

Вообще-то в монастырь мы в начале восьмидесятых годов не уходили, а сбегали. Думаю, нас считали немножко сумасшедшими. А иногда и не немножко. За нами приезжали несчастные родители, безутешные невесты, разгневанные профессора институтов, где мы когда-то учились. За одним монахом (а он сбежал, уже выйдя на пенсию и вырастив до совершеннолетия последнего из своих детей) приезжали сыновья и дочери. Они орали на весь монастырь, что сейчас же увезут папочку домой. Мы прятали его за огромными корзинами в старом каретном сарае. Дети уверяли, что их отец, заслуженный шахтер, выжил из ума. А он просто на протяжении тридцати лет день и ночь мечтал, когда сможет начать подвизаться в монастыре.

Мы его прекрасно понимали. Потому что и сами бежали из ставшего бессмысленным мира – искать вдруг открывшегося нам Бога, почти так же, как мальчишки убегали юнгами на корабли и устремлялись в далекое плавание. Только зов Бога был несравненно сильнее. Преодолеть его мы не могли. Точнее, безошибочно чувствовали, что если не откликнемся на этот зов, не оставим всего и не пойдем за Ним, то безвозвратно потеряем себя. И даже если получим весь остальной мир со всеми его радостями и утехами, он нам будет не нужен и не мил.

Конечно, было страшно жаль в первую очередь растерянных перед нашей твердостью, ничего не понимающих родителей. Потом – друзей и подруг. Наших любимых институтских профессоров, которые, не жалея времени и сил, приезжали в Печоры «спасать» нас. Мы жизнь готовы были за них отдать. Но не монастырь.

Нашим близким все это казалось диким и совершенно необъяснимым. Помню, я уже несколько месяцев жил в монастыре, когда сюда приехал Саша Швецов. Было воскресенье – единственный свободный день на неделе. После чудесной воскресной службы и монастырского обеда мы, молодые послушники, лежали, блаженно растянувшись на кроватях, в нашей большой и солнечной послушнической келье. Вдруг дверь распахнулась, и на пороге появился высокий парень, наш ровесник, лет двадцати двух, в фирменных джинсах и дорогущей куртке.

– А мне здесь нравится! – заявил он нам, даже не поздоровавшись. – Я здесь останусь!

«Вот поставят тебя завтра на коровник или канализацию выгребать, тогда посмотрим, останешься ты или нет», – позевывая, подумал я. Наверное, примерно то же пришло в голову всем, кто вместе со мной разглядывал эту столичную штучку, залетевшую в древний монастырь.

Саша оказался сыном торгпредского работника, жил с родителями в Пекине, Лондоне и Нью-Йорке и только недавно вернулся в Россию – учиться в институте. О Боге он узнал с полгода назад – немногое, но самое главное. И, видно, по-настоящему узнал. Потому что с того времени стал мучиться от полной бессмысленности своей жизни и неприкаянности, пока не набрел на монастырь. Сразу оценив, что нашел как раз то, что искал, он даже не стал сообщать о своем новом месте обитания родителям. Когда мы упрекнули Александра в жестокости, он успокоил нас, сказав, что «батя по-всякому скоро меня отыщет».

Так и случилось. Сашин папа приехал в Печоры на черной «волге» и устроил показательный скандал с участием милиции и КГБ, с привлечением школьных друзей и институтских подруг – со всеми привычными для нас инструментами по вызволению из монастыря. Продолжалось это довольно долго, пока отец в ужасе не убедился, что все напрасно и Сашка никуда отсюда не уйдет. Казначей, архимандрит Нафанаил, пытаясь хоть как-то утешить московского гостя, ласково сказал ему: «Ну вот, отдадите своего сыночка в жертву Богу. Станет он печерским иеромонахом, еще будете им гордиться…»

Саша Швецов

Помню, какой дикий вопль огласил тогда монастырь:

– Никогда!!!

Это орал Сашкин папа. Он просто еще не знал, что отец Нафанаил был прозорливым, а то не стал бы так нервничать. Сашка действительно сейчас иеромонах. Причем единственный из всех нас, бывших в день его первого приезда в послушнической келье, кто остался служить в Псково-Печерском монастыре. А Сашин папа, Александр Михайлович, через десять лет стал работать со мной в Москве, в Донском монастыре, а потом и в Сретенском – заведующим книжным складом. На этой церковной должности, став самым искренним молитвенником и искателем Бога, он и отошел ко Господу.

Повседневные святые и другие рассказы Тихона Шевкунова

Я взял Повседневных святых из ссылок в Православная церковь Каллистоса Вара. Православие, наверное, незнакомо среднему американцу, даже если по соседству есть православная церковь. Я помню, как возле моего дома в Тейлорсвилле, штат Юта, появилась новая Русская православная церковь, и был озадачен. Это казалось таким чужим. Большинство знакомо с американской разновидностью христианства, поэтому может показаться удивительным, что существуют и другие формы христианства, столь же старые, как католици

Я взял Everyday Saints из ссылок в Православная церковь Каллистоса Уэра .Православие, наверное, незнакомо среднему американцу, даже если по соседству есть православная церковь. Я помню, как возле моего дома в Тейлорсвилле, штат Юта, появилась новая Русская православная церковь, и был озадачен. Это казалось таким чужим. Большинство из них знакомо с американской разновидностью христианства, поэтому может показаться удивительным, что существуют и другие формы христианства, столь же старые, как католицизм, с их нашими формами традиций. Я настоятельно рекомендую прочитать Православная церковь , чтобы познакомиться с этой историей.

В отличие от исторического повествования о Православии, Ежедневные святые архимандрита (титул, присвоенный настоятелю монастыря) Тихона Шевкунова — это мемуары с точки зрения монаха в Русской Православной Церкви. Это серия анекдотов, в которых нет реального порядка — на самом деле, они кажутся им странными. Многие из них проходят в Псковском монастыре недалеко от границы с Эстонией. Книга, соответствующая своему названию, охватывает обычные, повседневные явления и людей, но, возможно, в совсем другой обстановке, чем в пригородной Америке.Большинство освещаемых событий происходит в 1980-х и 1990-х годах, в неспокойное время для России, поскольку оно охватывает смену режима от советской эпохи к демократическому государству. А быть монахом в Православной церкви в СССР было трудных . Советское государство заставило большую часть церковной деятельности уйти в подполье. Наш рассказчик рассказывает о жизни монахов, живущих в горах Кавказа, вне досягаемости советских властей. В повествовании постоянно прослеживается напряженность между сопротивлением советскому режиму и сотрудничеством с ним.Патриарх Тихон, в честь которого назван автор, был лидером Русской православной церкви, когда к власти пришли большевики, и до сих пор является символом независимости церкви. Одна из моих любимых историй сопротивления из мемуаров отражает юмор, который эти святые могли найти в эти трудные времена:

Все граждане Советского Союза должны были участвовать в «выборах». Они принесли урну для голосования в трапезную монастыря, где после обеда братство под недовольным ворчливым надзором аббата передало кесарю то, что было кесарево.

Но оказалось, что первый секретарь обкома КПСС по Псковской губернии обнаружил, что этим «диким» монахам даются неслыханные привилегии: им разрешено проголосовать (конечно, единогласно) за одного. и только место в избирательном бюллетене, коммунистическая партия, вон там, не на местном избирательном участке, как все, а там, в их устаревших исторических руинах монастыря! Первый секретарь Коммунистической партии был весьма возмущен этим и устроил истерику, набросившись на своих подчиненных и безжалостно упрекая их за такую ​​неприемлемую снисходительность к атавистическим девиантным нерабочим элементам общества.Он сразу же потребовал, чтобы отныне и навсегда эти «черные жуки» приходили и «голосовали» за членов Верховного Совета СССР, как и все порядочные советские граждане, на своих избирательных участках в своих избирательных округах строго по месту жительства. !

Именно тогда, как говорят люди, отец Нафанаил прошептал на ухо настоятелю монастыря архимандриту Алипию совет, который был одновременно невинным и чрезвычайно тонким в своем неповиновении.

В день выборов (и, как всегда, это было воскресенье), после того, как в монастыре отслужили праздничную литургию, из монастырских ворот хлынул величественный крестный ход со священниками с крестами и иконами. Выстроившись в две колонны, выстроившись в длинную очередь поющих гимны и в парадных одеждах, отряды монахов прошли через весь город к месту голосования. Их древние знамена развевались на ветру во время марша, неся традиционные кресты и древние иконы.Но это еще не все. Как положено перед любым важным действием, прямо посреди избирательного участка все духовенство начало громко молиться. Бюрократы были напуганы до смерти и пытались протестовать против этого, но отец Алипий решительно прервал их, заявив, что они вмешиваются в права граждан на самовыражение и выполнение своих конституционных обязанностей, как они должны были делать! «Проголосовав», монахи с такой же показной церемонией двинулись обратно в свою святую обитель.

Излишне говорить, что когда наступили следующие выборы, урна для голосования снова ждала монахов на столе в монастырской трапезной.

Хотя основные персонажи книги — монахи, аббаты, священники и митрополиты, совершенно ясно, что это очень обычные люди. Мой любимый персонаж в книге — отец Рафаэль, монах, ставший солдатом. Отец Рафаэль иногда говорил на тюремном сленге — дурная привычка, которую он перенял от своего товарища-монаха, который отбыл длительный тюремный срок, прежде чем дать свой обет.У отца Рафаэля так много мелких идиосинкразий, например, когда он настаивает на том, чтобы прыгать по лестнице последнего вагона при посадке в поезд — прямо как в фильмах. Некоторые считали его абсолютно ленивым, но многие считали его своим духовным отцом. Чаще всего его можно было встретить болтающим за чаем. Но наш рассказчик уверяет нас, что многие окажутся обращенными в церковь после беседы за чаем с отцом Рафаэлем. Самой большой слабостью отца Рафаэля была его машина. Он любил быстро водить машину.И он погиб таким же образом, проехав 140 км / ч на своем черном мерседесе в ужасной аварии. Это действительно похоже на живого монаха, правда? Эти монахи довольно колоритные персонажи, но они тоже святые. Они пронесли Церковь через темные дни, и они кажутся светом на холме.

Одна вещь, которую я обнаружил очень отличной от моего собственного религиозного опыта, — это встреча со злом в духовном мире. Это начинается в самом начале книги, когда он рассказывает историю своего обращения. В прошлой жизни архимандрит Шевкунов участвовал в сеансах.В одном кульминационном событии они вызвали дух Николая Гоголя:

Этот дух, который говорил с нами, был, безусловно, чрезвычайно красноречив, и его словарный запас действительно был в стиле начала девятнадцатого века. Но сегодня он больше не ответил ни на один из наших вопросов. Вместо этого он жаловался, стонал, хныкал и говорил нам, что его сердце разбито и что его боль невыносима.

«Что с тобой?» спросили мои друзья.

«Помогите мне! Помогите мне! О! Я в агонии! Помогите!» сказала эта загадочная сущность.«Это невыносимо! Умоляю! Помогите мне!»

«Но что мы можем для вас сделать?» — спросили мы, искренне желая всем сердцем помочь любимому писателю.

«Помогите мне, помогите мне, я умоляю вас! Пожалуйста, не бросайте меня! Пламя ужасно — пламя, и сера, агония! О! Это невыносимо! Помогите мне! Помогите!»

«Мы готовы помочь, — горячо сказали мы, — чем сможем! Но что мы можем сделать для вас, если вы в другом мире?»

Дух замедлился, а затем осторожно сказал: «О, мои дорогие юноши, если вы действительно готовы пожалеть страдальца… «

«Конечно! Скажи нам, что делать!»

«Ну, если ты действительно готов помочь, тогда … тогда я дам тебе немного яда».

Когда до нас дошло полное значение этих слов, мы пришли в ужас. И глядя друг на друга, даже при тусклом свете свечей во время сеанса, мы могли видеть, что все наши лица побледнели, как мел. Опрокинув стулья, мы выбежали из комнаты.

И это не единственная встреча, которую он дает.Он рассказывает, как был свидетелем одного месяца

года.

Fr. Монастырь Серафима Розы. Фотопаломничество архимандрита Тихона (Шевкунова) / Православие. Com

В годовщину кончины иеромонаха Серафима (Роза: 1934-1982)

Скажи праведнику, что ему будет хорошо;
ибо они будут есть плоды дел своих

(Исайя 3:10)

Через 150 лет после кончины преподобного Серафима Саровского, на противоположном конце света, преставился монах, стремившийся подражать духовным подвигам саровского старца и принявший его имя в монашестве.

Немногие из подвижников благочестия в ХХ веке сыграли такую ​​важную роль в катехизисе наших соотечественников в советской и постсоветской России, как иеромонах Серафим (Роза).

Его необычный путь в Церковь, но такой знакомый и близкий нам, его строгая аскетическая жизнь, чрезвычайно живая вера, эрудиция, его глубокое и радостное открытие возможности войти в жизнь со Христом вдохновили и укрепили очень многих. искатели Бога.

Молодой американец Юджин Роуз, ко всеобщему удивлению ставший православным монахом и навсегда поселившийся в крохотном горном монастыре в отдаленной Платине, Калифорния, сумел исполнить последнюю заповедь Спасителя Своим ученикам: «Идите по всему миру. , и проповедуйте Евангелие всей твари »(Марка 16:15).

Иеромонах Серафим не только открыл для себя весь мир православного наследия святых отцов, но и смог рассказать о нем так, что это привлекло миллионы людей во всем мире, пронесенных его книгами, к самоотверженное исследование этой райской земли обетованной.

Благодарная память о. Серафима (Роза), их молитвы об упокоении его души — видимая часть награды, которая, как мы полагаем, приготовлена ​​для него в Царстве Небесном.«Скажите праведнику, что хорошо ему будет, ибо они будут есть плоды дел своих» (Исайя 3:10).

Предлагаю читателям особенно познакомиться с этим великим подвижником благочестия нашего времени. Несколько лет назад я жил в Платине, молился на могиле о. Серафима и сделал серию фотографий. Перед вами монастырь с горами вокруг, его келья и личные вещи. Здесь все правдиво и строго рассказывает нам о нем, без лишних слов и фантазий.

Иеромонах Серафим жил, духовно рос и закончил свои дни как свидетель и исповедник Господа нашего Иисуса Христа. Перед смертью он много часов терпел мучительные страдания. Но о. Серафим перенес свою Голгофу без малейших жалоб, с христианской благодарностью, стойкостью и терпением. Это всего лишь еще одно и последнее его мирное указание нам.

Архимандрит Тихон
(Шевкунов)

Перевод Дмитрия Лапа

.